Рубежи

Четыре часа утра. Солнце еще не взошло, но хорошо видны высокие перистые облака. Свежо и тихо. Легкая дымка висит в неподвижном воздухе. Астахов с удовольствием вдохнул утреннюю прохладу и, посмотрев в небо, подумал: «Будет хороший день». Прямо из столовой курсанты направились к стоянке самолетов. Как всегда, Астахов еще издали смотрел на широкие голубые крылья, радуясь предстоящим полетам. Сегодня чувство было особенно острым: первый полет — проверочный — он будет делать с начальником аэроклуба. Инструктор закончил свою работу. Начальник должен убедиться в готовности курсанта к самостоятельному вылету. Астахов был уверен, что справится с полетом, и все же не мог ясно представить себе инструкторскую кабину впереди пустой. Сколько сделано полетов, в каких положениях ни находился самолет — и высоко в небе, и на посадке, на вираже и на петле, — курсант привык видеть инструктора, при любых обстоятельствах остававшегося спокойным, привык чувствовать властную, уверенную руку… И вдруг передняя кабина пуста! И мотор, и крылья, и ты сам — все подчинено твоей воле, все в твоих руках. Самолет делает то, что хочешь ты, но он требует уверенных и своевременных движений, иначе он перестает быть послушным: когда человек на секунду забывает следить за ним или недопустимо резко работает ручкой управления, самолет, дрожит, огрызается, выбрасывает хлопками черный дым из цилиндров мотора и может начать падать, вращаясь в штопоре, если своевременно не поймешь его стремлений…

Курсанты торопливо шагают вдоль стоянки к своим самолетам. В центре летного поля несколько человек расстилают белые полотнища на мокрой от росы траве. У самолетов инструкторы дают последние указания и занимают свои места в кабинах.

— Внимание!

— Есть внимание!

— Контакт!

— От винта!

Мгновенно тишина сменилась треском моторов. Пыль с клочками белого дыма устремилась далеко назад, гонимая мощной струей от вращающихся винтов. Через несколько минут самолеты были в воздухе.

Закончив полет с начальником аэроклуба, Астахов подрулил к старту в мучительной тревоге: он допустил отклонение от линии взлета и только в воздухе понял это. Ошибки в таких случаях, как правило, приводили к тому, что проверяющий приказывал продолжать полеты снова с инструктором.

Николай не спускал глаз с широкой спины начальника, который не спеша отстегивал привязные ремни.

«Сейчас скажет — вылезай, рано еще одному, или… ничего не скажет?»

Он вдруг вспомнил свое письмо к Кондику, хвастливое, самоуверенное, и почувствовал неприязнь к самому себе. «Пацан… Мальчишка!» — мысленно ругался он.

Фомин вылез из кабины и, стоя на крыле, так же не спеша сложил на сиденье привязные ремни.

«Пронесло!» — облегченно вздохнул Астахов. Он расправил плечи и сел поудобнее. Сияющими глазами посмотрел на товарищей, группой стоящих в специально отведенном «квадрате».

Фомин, продолжая стоять на крыле, нагнулся к Астахову и спокойно сказал:

— Два полета по кругу. Не допускай отклонений на взлете.

Астахов близко от себя увидел лицо начальника, и что-то новое во взгляде обычно спокойных серых глаз поразило его. Ему показалось, что в глазах Фомина та же озабоченность и нежность, что помнились Николаю с детства, когда над его кроватью склонялась мать.

«Неужели я ослышался? — подумал он. — Фомин назвал меня на «ты». Именно на «ты».

И вдруг Астахов почувствовал, что любит этого сильного человека. Ближе его в эту минуту никого не было.

Фомин спрыгнул с плоскости, на ходу снимая перчатки.

Через минуту самолет, подскочив несколько раз при разбеге, оторвался от земли, слегка накренился в сторону и тут же выровнялся. Впереди, сквозь козырек кабины, виден мотор и светлый, еле заметный круг от вращающегося винта.

Один! Один в самолете! Вот они, его крылья! Он делает с ними, что хочет. Сердце стучит часто, но ровно. Мотор тоже. Самолет, послушный его воле, то взмывает вверх, то опускает нос книзу и вот уже снова набирает высоту.

Радостью и торжеством пропитано все существо Астахова. Так прекрасно это ощущение своей силы, своей воли. В груди растет и ширится какое-то необыкновенное чувство. Хочется петь, кричать…

Рядом, часто захлопав крыльями, промелькнул коршун. На мгновение вспыхнула тревога. И тут же погасла, как искра на ветру. Астахов кивнул ему. Сверху наплывали легкие облака. Он рядом с ними, он может крыльями рассекать их! А кругом, куда ни кинешь взгляд, — бесконечный голубой простор. Астахов прислушался к работе мотора: ровный однообразный звук. Он попробовал убрать газ, но тут же поспешно увеличил обороты. «Если на земле услышат — будут беспокоиться». Мысль о земле была тревожной: скоро посадка. Внизу знакомые ориентиры: за городом река блестит и извивается, теряясь за горизонтом, справа — густой, черный дым заводских труб. Слева аэродром и белая буква «Т».

Посадка! Самое трудное. От нее зависит оценка за весь полет. Астахов неотрывно следит за землей и, когда она рядом, плавно выравнивает самолет, мягко касаясь колесами твердого грунта. Затем он делает еще полет по кругу и, выключив мотор, поспешно вылезает из кабины.