Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов

В Колорадо, на высоте, Маршалл заметно оживился. Он все-таки был великолепным горным бегуном. Я же лучше всего чувствовал себя на уровне моря. Он снова легко обогнал меня и, хотя я старался не отставать и держать его в поле зрения, исчез за очередным поворотом. Я остался один. От высоты у меня болела голова, тело ныло, а дорога все шла и шла вперед. Это был один из худших дней в моей жизни. Наконец часов в семь вечера я миновал перевал у Кирквуда.

Теперь мы углублялись в Неваду по трассе 50, которая, судя по дорожным знакам, была «САМОЙ БЕЗЛЮДНОЙ ДОРОГОЙ В АМЕРИКЕ». Не слишком вдохновляющее заявление. Она проходила прямо по пустынным, заросшим полынью и кустарником полям и через череду горных гряд. От типичной для конца лета жары болячки MRSA обострились. Мне пришлось сменить стиль бега, а от этого возникли новые волдыри, заставившие меня снова изменить походку. В результате заныло ахиллово сухожилие и сильно натерлись подошвы. Мы с доктором Полом снова поговорили насчет антибиотиков, но он сказал, что если я не собираюсь щадить свой организм, то принимать их бесполезно. Ночью я спал не более четырех-пяти часов – я не мог позволить себе больше, если хотел побить рекорд.

На шестой день у Маршалла уже была фора в 97 километров. Но я слышал, что у него самого возникли проблемы с ногами. Если он справляется, то и я тоже должен. Я сообщил группе поддержки, что собираюсь бежать всю ночь. Я понимал, что если догоню Маршалла, то это послужит для меня психологическим толчком и поможет избавиться от сомнений. И вот я бежал всю ночь, а потом и следующую, иногда ускоряясь, иногда переходя на шаг, стараясь облегчить болезненные ощущения. Я переставлял ноги словно в трансе, сосредоточиваясь на мигающих красных огнях внедорожника моей команды примерно в миле впереди.

По Сахаре я знал, что нужно перетерпеть, дать организму привыкнуть. Но на этот раз ситуация была иной.

После полудня 20 сентября я вдруг вспомнил, что сегодня мне исполняется 46 лет. Трудно было поверить, что прошло десятилетие с тех пор, как я отмечал свои 36 лет пирожным со свечой в горах Эквадора. Я вообще когда-нибудь перестану странствовать? Настанет ли момент, когда я закончу гонку или экспедицию и скажу: «Ну все, дело сделано. Я доволен»?

Ночью я перешел на шаг. Почти полную луну время от времени скрывали облака, издалека доносился высокий, дрожащий вой койотов. Похоже, они окружали меня со всех сторон. Я старался придерживаться желтой линии разметки посередине дороги. Потом впереди я увидел нечто странное – женщину с распущенными волосами, стоявшую у обочины. Я не мог поверить своим глазам – это была моя мать. Днем мы созванивались с ней, и она не говорила, что собирается приехать. Наверное, она решила сделать мне сюрприз на день рождения.

– Мама! – позвал я ее и постарался идти быстрее, но дорога уходила у меня из-под ног, словно движущийся ковер.

Сколько я ни старался, ноги меня не слушались.

– Мама!

Похоже, она меня не слышала. Я еще ускорил шаг. Когда я наконец дошел до того места, где она стояла, то увидел только высокий куст. Ничего себе! От усталости у меня появились галлюцинации. В испуге я прошел еще полтора километра, а потом сказал своей команде, что останавливаюсь на ночлег.

Настанет ли момент, когда я закончу гонку или экспедицию и скажу: «Ну все, дело сделано. Я доволен»?

Остин, Юрика, Эли – мелькали названия городов в Неваде. Некоторые из моих болячек исчезли, зато появились новые – особенно беспокоила меня правая лодыжка, которая покраснела, распухла и казалась горячей на ощупь. Чак делал все возможное, чтобы исцелить ее, но с каждым днем мне становилось больнее. Меня поражало, что все дается мне с таким трудом и что я не могу просто стиснуть зубы и перебороть себя. В своем ежедневном блоге в Интернете я извинялся за то, что бегу так медленно. Люди оставляли очень добрые комментарии. Они писали, что я их вдохновляю, что я их герой, что у меня все получится. Их вера в меня одновременно воодушевляла и расстраивала. Я не заслужил их похвалы. Они не знали, что я испытываю один лишь страх – страх, что очередной день будет наполнен болью, страх, что я всех подведу, страх, что Маршалл убежит так далеко, что его невозможно будет догнать, и страх, что мне придется остановиться. В глубине души я сомневался в своих физических и психических силах.

Однажды, во время перерыва, когда я сидел на садовом стуле, прижимая к лодыжке пакет со льдом, и размышлял, как же снова выйти на дорогу, ко мне подошел кто-то из съемочной группы.

– Паршиво, правда?

– Ну да, – ответил я.

– Можно кое-что спросить?

– Что?

– Ты жалеешь других?

Я посмотрел на него:

– Ну да. Стараюсь.

– А себя ты вообще когда-нибудь жалеешь?