Русь против Тохтамыша. Сожженная Москва

Однако достичь желаемого Мамаю не удалось, поскольку здешний люд мастерски умел пускать пыль в глаза, пряча за улыбками и приветливыми фразами свои истинные помыслы и намерения. Мамай чувствовал неискренность в словах тех, кто при нем ругал Тохтамыша, кто выражал готовность вступить в Мамаево войско или же оказать ему любую посильную помощь. Перевидавший на своем веку множество лгунов и льстецов, Мамай прекрасно чувствовал малейшую фальшь в голосе и во взгляде собеседника.

Мамаю стало ясно, что жители Кафы робеют перед ним, зная, что в Солхате у него собрано немалое войско. Местные купцы ругают Тохтамыша, желая сделать приятное Мамаю, только и всего.

«Фряги всегда были такими! – досадливо размышлял Мамай. – Они всегда готовы поддержать сильного правителя и предать слабого. Власти Кафы пребывают в затруднении, ибо не могут решить, за кем из нас большая сила: за мной или за Тохтамышем?»

В свите Мамая имелись люди, которые подталкивали его к разрыву с фрягами. Особенно непримиримо был настроен к фрягам Муршук, доводившийся дальним родственником покойному хану Джанибеку. Муршук происходил из монгольского племени кият, которое славилось тем, что и поныне следовало языческим верованиям и обрядам.

Пребывая в Кафе вместе с Мамаем, Муршук невольно стал свидетелем того, как местные жители и католические священники сожгли живьем на костре двух женщин, обвиненных в колдовстве. По обычаям монголов-язычников, огонь есть некая очищающая сила, дарованная людям небесным богом Тэнгри. Степняки-язычники сжигали на кострах своих умерших стариков и воинов, павших в битвах. Сжигать на костре живых людей, пусть даже в чем-то виновных, есть чудовищное святотатство, полагал Муршук.

– Почему урусы не сжигают преступников на кострах, ведь они тоже христиане? – обратился к Мамаю возмущенный Муршук. – И как понимать этих католиков, твердящих о милосердии и в то же время сжигающих в огне живых людей, словно дрова?

– Урусы являются христианами православного толка, друг мой, – ответил Мамай своему верному нукеру. – Православные христиане не столь жестоки и циничны, как латиняне. Я сам не пойму, на чем основано различие между католиками и православными, ведь и те и другие поклоняются Христу и Деве Марии, все их священные обряды схожи. И все же православные христиане отличаются от латинян, в них больше доброты и гораздо меньше лицемерия. К примеру, урусы могут уживаться рядом с иудеями и мусульманами, а католики не могут. В Кафе нет и не было квартала, где проживали бы купцы-мусульмане. В городах урусов иноверцы издавна живут рядом с коренными жителями.

Возмущало Муршука и то, что католические священники постоянно вещают на проповедях о целомудрии, а между тем в Кафе чуть ли не на каждой улице имеются притоны, где развратные бабенки торгуют собой. Причем среди блудниц очень мало рабынь, большинство из них свободные женщины, загнанные в публичные дома нуждой.

На людях священники гневно осуждают падших женщин, позабывших стыд. Однако Муршуку стало известно, что втихомолку святые отцы сами занимаются сводничеством, приводя на блуд юных монахинь из местной женской обители. Всякий богатый горожанин или заезжий купец может заказать себе на ночь монахиню, заплатив деньги.

Мамай встретился с местным епископом Бонифацием, желая через него воздействовать на власти Кафы и сподвигнуть их на войну с Тохтамышем. Присутствовал при этой встрече и Муршук, который взялся учить язык фрягов, подражая в этом Мамаю.

Бонифаций произвел на Муршука неприятное впечатление. Епископ был падок на вино и жаден до денег, в своей алчности он опустился до того, что стал предлагать Мамаю опробовать в постели «непорочных дев Христовых» за умеренную плату. Мамай же заявил на это, что он не желает пробовать давно скисшее молоко, ибо предпочитает снимать свежие сливки.

Поняв намек Мамая, Бонифаций со слащавой улыбкой сказал, что у него имеется на примете юная девственница из весьма почтенной семьи, что с ее отчимом, пожалуй, можно будет договориться. «Вот только стоить это удовольствие будет немало!» – многозначительно добавил епископ.

– О деньгах не беспокойся, преподобный отче, – надменно усмехнулся Мамай. – Я же не с пустыми руками приехал в Кафу! Веди сюда свою девственницу, а то у меня кровь застоялась в жилах от долгого безделья.

Епископ удалился, пообещав Мамаю, что девушку доставят к нему нынче же вечером.

После ухода епископа Муршук принялся выговаривать Мамаю, что тому лучше всего поскорее уехать из Кафы.

– Здесь живут гнусные люди, повелитель, – молвил Муршук. – Ты же сам слышал их речи, полные недомолвок. Разве можно положиться на этих людей, продающих на разврат своих дочерей! Здесь все пропитано ложью и алчностью, даже сутаны священников, благоговейно рассуждающих о Боге и в следующую же минуту забывающих о Нем, если беседа заходит о наживе. Последний бедняк в моем кочевье честнее и благороднее всех этих знатных фрягов, давно променявших честь и совесть на звонкую монету!