Русь против Тохтамыша. Сожженная Москва

– Ты слишком молод, друг мой, – сказал на это Мамай, – поэтому рубишь сплеча. Хочу тебе заметить, что и в Сарае полным-полно всякого гнусного отродья даже среди вельмож. Уж я-то ведаю об этом, ибо почти двадцать лет прожил в окружении сарайских ханов. Меня пытались отравить, мне подсыпали толченого стекла в чашу с питьем, против меня интриговали, строя козни за моей спиной… Бывало всякое! И эти люди были отнюдь не фряги, не греки и не русы. Это были татары из самых знатных родов.

– Но ведь среди сарайских мулл нет ни одного торгующего женщинами и занимающегося сводничеством прямо в мечети, – проговорил Муршук. – В Сарае нет притонов даже в кварталах, где живут христиане. Ислам запрещает столь явное распутство.

– Это верно, – заметил Мамай. – И все же сарайская знать развращена не меньше фряжских богатеев. Зачем нашим эмирам и бекам притоны, коль их дома полны юных невольниц. Немало рабынь и в степных кочевьях. Ислам воспрещает блуд, но разрешает многоженство.

Продолжая выплескивать на жителей Кафы свою неприязнь, Муршук не обошел молчанием и здешние наряды, разительно отличавшиеся от одеяний татар и кипчаков.

– Даже одежды фрягов говорят об их бесстыдстве! – говорил Муршук, продолжая убеждать Мамая в своей правоте. – Повелитель, ты же побывал в городах русов и алан, проехал через все поволжские города, гостил у греков в Херсонесе… Признайся сам, видел ли ты где-нибудь одежды более смешные и нелепые, чем у фрягов. Даже шуты в сарайском дворце не одеваются столь смешно и безобразно, как фряги.

Внимая Муршуку, Мамай молча усмехался, поглаживая свои жидкие усы. Весь его вид говорил: «Что верно, то верно! Смешнее фрягов никто не одевается!»

Ни русы, ни аланы, ни обезы, ни кипчаки не носят ноговицы с разноцветными штанинами, рубахи с разноцветными рукавами, не нахлобучивают на голову столь потешные шапки в виде высоченной башни или наподобие журавлиного клюва, торчащего вперед. Только фряги набивают рукава курток ватой, дабы придать им пышность и округлость. Только фряжские плащи столь коротки, что едва достигают талии, не защищая ни от дождя, ни от ветра. Только у фрягов существует мода носить башмаки с таким длинным носком, что в них невозможно ни бежать, ни подниматься по ступеням. Лишь фряжские портные шьют жакеты с откидными рукавами, не приспособленными для продевания в них рук. Лишь фряги допускают нарочитую небрежность в одежде, открывая взгляду торчащее нижнее белье через разрезы на штанах и платьях. Лишь фряжские молодые щеголи красуются в узких обтягивающих панталонах кричащего цвета, схожих с длинными чулками. Они же позволяют себе наматывать на голову некое подобие чалмы с длиннющим незакрепленным концом, свисающим почти до земли.

«Действительно, даже ханские шуты не одеваются столь вызывающе нелепо, в отличие от фрягов», – думал Мамай.

Едва сумерки и тишина заполнили узкие извилистые улочки Кафы, в покои Мамая на постоялом дворе пришли два священника в черных рясах с капюшонами. Они привели с собой девушку в длинном голубом платье, закутанную до самого подбородка в серый плащ. Голова девушки была укрыта белым покрывалом. В руках она держала лютню.

– Это Джизелла, ей семнадцать лет, – негромко обронил один из монахов, дородный телом, с животом, как винная бочка. – Она чиста и непорочна, словно майский цветок.

Мамай велел слуге зажечь еще один светильник. Ему хотелось получше рассмотреть девушку, застывшую посреди комнаты с опущенной головой. Слуга скрылся за дверью, ведущей в соседнее помещение.

Монахи стали торопливо прощаться с Мамаем, сетуя на то, что вот-вот должен начаться дождь, а им нужно идти на другой конец города. У самых дверей пузатый монах шепнул Мамаю, что если Джизелла задержится у него дольше, чем на одну ночь, тогда плата за нее удвоится.

– Таково условие преподобного Бонифация, господин, – прошептал другой монах, тощий, как жердь.

– Потолкуем об этом утром, святые отцы, – промолвил Мамай, бесцеремонно выталкивая монахов за дверь.

Мамай стал угощать Джизеллу вином и яствами, усадив ее к столу; было время ужина. Выпитое вино и приветливый тон Мамая избавили Джизеллу от скованности. Она удобно расположилась в кресле с подлокотниками, сняв с себя плащ и покрывало. Мерцающий рыжеватый свет масляных ламп падал на бледное лицо Джизеллы, отнюдь не блистающее красотой.

У Джизеллы был высокий заметно скошенный лоб, вытянутые скулы, весьма крупный прямой нос с утяжеленным кончиком. Этот нос, нависая над прелестным ртом Джизеллы, смахивал на клюв хищной птицы. Темно-карие глаза Джизеллы были слегка вытянуты к вискам, над ними изгибались черные брови, чуть надломленные, как крылья стрижа. Когда Джизелла улыбалась, то можно было заметить ее неровные верхние зубы, причем два передних из них выделялись своей длиной и шириной, как резцы грызуна.

«Ох, и удружил мне епископ-негодяй! – мысленно вознегодовал Мамай, незаметно разглядывая Джизеллу. – Прислал какую-то уродину с заячьими зубами!»