Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея. Том 12

Около пяти часов вечера 11 августа помощник заведующего довольствием Атаманского военного училища чиновник Васильев, совместно с артельщиком вахмистром Монастырским, поехал к греку-булочнику, жившему в полукилометре расстояния от деревни Партьянос и выпекавшему училищу хлеб из отпускаемой для юнкеров муки. Такие поездки совершались регулярно, были делом обычным, и французы о них, конечно, знали, тем более что совершались они на казенных лошадях. Когда чиновник Васильев и вахмистр Монастырский, сдав греку привезенную муку, взвешивали выпеченный хлеб, к помещению подъехали два французских жандарма, которые, потребовав у чиновника Васильева пропуск и услышав от него, что такового у него нет, арестовали чиновника Васильева и вахмистра Монастырского и повели в свой штаб, несмотря на то что чиновник Васильев объяснил им по-французски, что он приехал сюда по служебным делам.

Во французском штабе арестованных встретил лейтенант Лелю, направивший их к майору Бренну, но так как последний объясняться с ними не пожелал, то лейтенант Лелю отправил чиновника Васильева и вахмистра Монастырского на гауптвахту, предварительно записав их имя, фамилию, название части и сказав, что сегодня уже поздно заниматься их делом, а это он сделает рано утром. Лошади были сданы на русскую конюшню. «Наутро, по сигналу трубы, часов в пять утра, нас подняли, – доносил титулярный советник Васильев, – и явившийся капрал приказал выходить на работу, причем принес лопату, которую вручил Монастырскому, а мне кинул кирку и сказал, чтобы я шел на работу. На это я ответил, что болен и работать не могу. Капрал озлился, кинулся было на меня, но я ему сказал по-французски, чтобы он до меня не касался и что я болен, не могу работать, прошу доктора и офицера, после чего один из капралов пошел и явился в сопровождении офицера, кажется в чине лейтенанта (маленького роста, с остриженными усиками, в пенсне), который, ничего со мной не говоря, сразу стал крикливым голосом приказывать, чтобы я взял кирку и шел на работу, но я и офицеру стал объяснять, что я болен, прошу доктора и не могу работать.

Лейтенант рассвирепел, выхватил браунинг, вставил обойму и, наставив револьвер в упор, стал считать до трех, и, видя, что я не боюсь его угроз, приказал капралу вызвать из караульного помещения двух чернокожих, и когда те явились, то скомандовал им «на-руку» и приказал им колоть меня, что негры и стали исполнять, причем никакие мои доводы к лейтенанту не помогли. Наступая на меня, негры прокололи мне брюки и заставили попятиться назад, но, видимо, этой травли лейтенанту было мало и он приказал меня толкать в спину прикладом. Один негр, усердствуя в исполнении приказания, и особенно свирепый, вырвал мне штыком из рукава большой лоскут, но, к счастью, не поранил руку. Видя бесполезность и полное мое бессилие бороться с вооруженными людьми, я принужден был взяться за кирку и, подталкиваемый неграми, пошел на работу, которая состояла в том, что нас заставили делать проволочные заграждения – гауптвахту с двумя рядами колючей проволоки. Во время работы надо мною стоял вооруженный негр, который не давал мне отдыха ни на минуту, грозя размозжить прикладом голову, и часто заносил надо мною приклад. Проработав через силу до 11 часов утра, я растер до кровавых мозолей и пузырей руки; наконец нам дали отдых до 2 часов, а затем опять погнали на работу и заставляли делать проволочные заграждения, но уже больше к насилиям не прибегали, так как и негры видели, что я работал выше сил, да и негры были, видимо, человечнее лейтенанта. По окончании работы, в шесть часов вечера, нас больше не беспокоили и перевели за устроенное нами же проволочное заграждение. В восемь часов вечера явился капрал, человек очень интеллигентный, сказал мне по-французски, что губернатор сделал мне подарок и приказал освободить из-под ареста, а то бы сидеть пришлось долго». Все это было подтверждено и вахмистром Монастырским.