Русская библия: История переводов библии в России

Не удивительно, что Иван Грозный, который видел в единой централизованной русской православной церкви надежную опору самодержавия, враждебно относился ко всем и всяким реформационным течениям. Царю, как и руководителям русской православной церкви, протестантизм казался еще более ненавистным, чем даже католицизм, с которым у православия было больше общего. Отражая это отношение, Иван IV в послании шведскому королю Иоганну III писал: «А которому тебе Богу молиться, а ты безбожен… не токмо что изстины не познал еси, но и малую сень латынского служения испровергли есте и образы побили и быти священником яко люден».[43] Снисходительно расценивая католичество как «малую сень» по сравнению, разумеется, с единственно «истинным» православием, Иван IV характеризует протестантизм как прямое безбожие, отмечая в качестве наиболее возмутительных его черт отрицание икон и отказ в признании за священником его особого положения — посредника между богом и человеком, положения, обеспечивающего как католическому, так и православному духовенству власть и влияние на общественную жизнь. О Лютере царь отзывался хуже, чем о папе, отказывая ему даже в праве называться христианином. Лютеране — это, по Грозному, «враги креста Христова, антихристы…, собаки, ослы, не слушающие слов увещания, …расстраивающие согласие в христианстве». В этом потоке брани по адресу внешних врагов православия, несомненно, чувствуются отголоски борьбы с внутренними еретиками. А когда в 1570 г. в составе польского посольства, прибывшего в Москву для заключения перемирия, оказался Ян Рокита, видный деятель гуситской организации «Чешских братьев», Иван Грозный, вступив с ними в диспут на религиозные темы, не считаясь с дипломатической вежливостью, прямо объявил Роките, что тот «не токмо еретик», но и «слуга антихристов дьявольского совета», и категорически запретил ему выступать в пределах Руси с проповедью своего учения: «А вперед бы еси своего учения в нашей стране не объявлял». Роките ввиду его дипломатической неприкосновенности удалось избежать кары со стороны русского царя, но когда Ивану IV попался в руки один из ближайших сподвижников Феодосия Косого, социнианин Фома, царь распорядился утопить его в проруби.

Можно предполагать, что между московскими еретиками и заграничными лютеранами существовали определенные связи. Шведский король Густав Адольф завел в Стокгольме славянскую типографию, в которой печатались лютеранские книги, контрабандно ввозившиеся в Московское государство, и, по свидетельству современников, эти книги находили в Москве своих читателей и почитателей.

И Иван IV, и митрополит Макарий, один из самых образованных людей своего времени, конечно, понимали, что книгопечатание рано или поздно придет на Русь и что лучше это дело взять в свои руки. В 50-е годы русская церковь особенно остро испытывала нехватку богослужебной литературы. Книги нужны были для уже существовавших церквей и для вновь построенных на завоеванных землях. Московское правительство, стремясь к скорейшему освоению новых территорий, одним из средств для достижения этой цели считало распространение христианства. Выше уже упоминалось о приказе Ивана IV скупать «святые книги» для церквей на «торжищах», то есть на рынках. Но вряд ли таким образом можно было удовлетворить нужду в книгах, да к тому же, как мы уже знаем, среди найденных списков было мало пригодных — «мали обретошася потребни».

И все же ни на одном из соборов XVI в. вопрос о книгопечатании не был поставлен. Почему? Скорее всего, по той же причине, по какой Стоглавый собор фактически не дал разрешения на исправление богослужебных книг. Оба вопроса были теснейшим образом связаны между собой. Само собой разумелось, что перед тем, как сдать ту или иную «священную» книгу в печать, следовало из наличных списков определить лучший, наименее испорченный, да и его дополнительно выверить. Из печати, таким образом, вышел бы, по существу, текст измененный. Поэтому те самые защитники «древлеписьменных книг», которые усматривали ересь в изменении даже одного «азбучного слова», должны были стать в оппозицию также к книгопечатанию. К тому же подозрительное отношение к печатной, завезенной извне литературе переносилось на печатные книги вообще.

Царь и митрополит предпочитали в данном вопросе обходиться без формальной санкции собора. То, что собор 1551 г. признал факт неупорядоченности «священных книг», в сущности, давало моральное право на применение возможных мер к их исправлению. Не случайно автор послесловия к Апостолу 1564 г., объясняя введение книгопечатания, в качестве основного мотива приводит «помышление» царя Ивана «дабы впредь Святые книги изложилися праведно».