Русская история. Авторская концепция против официальной мифологии

Чтобы лучше понять происходившее, первую остановку мы сделаем не в 1953-м, а в феврале 1956 года и посмотрим, как партия отрекалась от своего вождя. Мысленно перенесемся в Кремлевский дворец, где проходила работа XX съезда КПСС, и зададимся несколькими вопросами. Почему партия, всегда единодушно поддерживавшая великого вождя, в один прекрасный день так же единодушно его осудила? Если народ это отречение одобрил, почему же главный доклад Никита Хрущев делал тайно и ночью? Почему чтение доклада, по свидетельству внука Хрущева, длилось 5 часов, а опубликованная его версия прочитывается за 2–2,5 часа? Почему ознакомление народа с тем, что этот народ поддержал (в урезанном изложении), произошло спустя 30 с лишним лет? (Сокращенный, но официально называемый полным текст доклада впервые опубликован в СССР в годы перестройки). Почему, наконец, сам Никита Сергеевич, слывший ближайшим подручным отца народов, неожиданно изменил взгляды и предал анафеме имя учителя? Отвечая на важнейшие исторические вопросы, не замеченные официальной советско-постсоветской социальной наукой, мы обнаруживаем три возможных ответа.

Подходя формально-логически, можно предположить, что нового партийного лидера замучила совесть и он, преодолевая самого себя, встал на трудный путь покаяния. (Что-то подобное происходило в Венгрии в 1956 году, когда народную антикоммунистическую революцию возглавил бывший номенклатурный начальник Имре Надь, связанный с советской госбезопасностью. Похоже, что это отчасти произошло и с Хрущевым, но только не в 1956-м, а значительно позже, после того, как он оказался за бортом власти.) Случай «Хрущев-1956» в такое объяснение не вписывается. Пройди Никита Сергеевич действительно через внутреннее покаяние, страна освободилась бы не только от сталинщины, но и от цензуры, от колхозов, от компартии, КГБ, да и венгерскую революцию не давили бы советские танки…

Тогда, может быть, радикальный разворот первого секретаря объясняет мощное давление извне? Увы, после Второй мировой международный авторитет Родины Сталина резко вырос, народы многих капиталистических стран с искренним интересом и доверием прислушивались к советской пропаганде, а власти в этих государствах соответственно прислушивались к голосу своего народа.

Значит, остается последний, третий вариант: в СССР, как ив 1921 году, система столкнулась с мощным внутренним давлением на власть.

Горячее лето 1953-го: о чем сказано шепотом и о чем не сказано вовсе

После первого вооруженного восстания сотни заключенных в лагере Усть-Усинска на севере Коми АССР в 1942 году разного рода бунты и протесты повторялись в ГУЛАГе неоднократно. Но с уходом Сталина они очень быстро приобрели совершенно новый размах и масштаб. 25 мая 1953 года в шести лагерях под Норильском начался бунт, который продолжался 72 дня. В забастовке участвовали не менее 20 тысяч человек. Больше половины из них – активисты антикоммунистического, национально-освободительного движения запада Украины, советско-постсоветская пропаганда традиционно клеймит их термином «бандеровцы». Молодые ребята имели военную выучку, хорошую физическую подготовку, доверяли друг другу и глубоко ненавидели советско-тоталитарный режим. Они и организовали новый массовый протест против системы. Среди руководителей бунта был бывший лидер молодежной патриотической организации запада Украины Евген Грицяк. Евгений Григорьевич подарил мне свою книгу воспоминаний о тех днях, подчеркивая, что в Норильске русские и украинцы действовали сообща. Национальных разногласий между политзаключенными не было. Норильская зона предъявила администрации ГУЛАГа как бытовые, экономические, так и политические требования.

…Не успел закончиться Норильск, как в августе 1953 года в районе Воркуты поднялось новое, еще более мощное восстание. Протест был хорошо организован, точнее, самоорганизован, правда, точные сведения о нем получить довольно сложно, в школьных учебниках об этом пока не пишут. И даже у А. И. Солженицына, когда он работал над «Архипелагом…», сведений о восстаниях в Норильске и Воркуте не было. Однако мне повезло, я слушал и запомнил выступление одного из руководителей воркутинцев Игоря Доброштана, человека с непростой биографией, с которым общался на первой конференции «Мемориала» в Москве в октябре 1989 года. В сочетании с другими источниками вырисовывается следующая картина восстания.