Русская история. Авторская концепция против официальной мифологии

Можно утверждать, что в результате восстаний в ГУЛАГе советский режим радикально изменил всю свою внешнеполитическую стратегию. Отказавшись от подготовки мировой революции, т. е. от развязывания мировой войны, руководство компартии было вынуждено провозгласить курс на мирное сосуществование двух систем.

Добавлю, что ограниченная либерализация и критика сталинизма, проводившаяся по указанию Политбюро ЦК КПСС в послесталинские годы в Польше и Венгрии, в меньшей степени в ГДР, Чехословакии, Болгарии, Румынии (после прихода Н. Чаушеску она полностью прекратилась) и Монголии, – это долгое эхо антитоталитарного сопротивления Доброштана и Грицака. По тем же причинам в 1957 году было принято решение о выводе советских войск из Румынии.

Еще одно отдаленное следствие незамеченной официальными историками революции зеков – кризис в отношениях КПСС и КПК. Вскоре после XX съезда Москва потеряла поддержку братской китайской компартии. Каяться и либерализироваться Пекину было незачем. Подвергать критике Сталина и тем более председателя Мао там никто не собирался, поскольку китайскому КГБ, увы, удавалось полностью справляться с возникавшими в Поднебесной бунтами.

Те же факторы привели во второй половине 1950-х к конфликту между Москвой и Тираной. Коммунистические диктаторы Э. Ходжа, X. Леши и М. Шеху постоянно опасались влияния югославского либерального социализма на суверенную албанскую демократию. Когда же оттепель протрубили из Кремля, маленький балканский народ оказался под еще более жестокой тиранией своих вождей, прибегших к блокированию с Пекином и против Хрущева, и против Тито.

Картину номенклатурного отступления в послесталинском СССР дополню еще несколькими сюжетами. Восстания в ГУЛАГе надломили тоталитарный режим, но не смогли его уничтожить. Ради удержания власти политбюро пришлось отказаться от террора как своей главной стратегии. На некоторое время политическая атмосфера в стране стала чище и свободней. Вектор, определявший направление движения России, вновь, как и в годы НЭПа, прокладывал народ, а не номенклатура. Революция зеков стала новым изданием задавленного советским режимом вооруженного кронштадтско-тамбовского протеста.

В этой ситуации интересно проследить логику поведения нового номенклатурного лидера Никиты Хрущева. (Будучи подростком, я не пропускал в газетах ни одного его доклада, регулярно слушал его речи в прямом эфире, всегда встречал на выходе из лужниковского Дворца спорта, где традиционно проходили своеобразные отчеты Хрущева о поездках за рубеж.) Юношеские впечатления, позднее дополненные изучением многих исторических и публицистических источников, позволили сформировать целостный образ советского руководителя.

Хрущева характеризовали несколько ключевых качеств. Конечно, он был властолюбив и ради достижения высшего в государственной пирамиде поста вступал в самые разные заговоры и сговоры с другими (или против других) номенклатурными игроками. В общении с западными лидерами Хрущев не всегда мог скрыть свою обиду (из-за недооценки его исторической миссии), зависть (из-за роскоши, увиденной при посещении резиденции президента США в Кемп-Девиде…). Зависть иногда проявлялась даже в реакции на события внутри страны (Хрущев потребовал ввести в УК статью о смертной казни и расстрелять валютчика Яна Рокотова, подпольного бизнесмена, собравшего большое количество золотых царских монет). Партийный руководитель был плохо образован, временами эмоционально неустойчив, но обладал природной смекалкой и здравым умом. И еще одно, может быть, самое главное качество Никиты Сергеевича – где-то в глубине души он оставался человеком искренним, он не был коммунистическим роботом-фанатиком, функционером-маской, он искренне верил (до поры до времени) в новый строй, в концепции и теории которого разбирался не больше, чем Чапаев в интернационале…