Русская история: мифы и факты

Ещё интереснее параллель с засадным полком. Перед встречей с войском «миръсилоньскаго царя» Александр создает скрытый резерв: «Александр же, сие слышав, Селевка воеводу с тысящью тысящ воинства посла в некое место съкрытися повеле». В «Сказании» Дмитрий тоже создает засадный полк: «И отпусти князь великий брата своего, князя Владимера Андреевичя, въверх по Дону в дуброву, яко да тамо утаится плък его, дав ему достойных ведомцов своего двора, удалых витязей, крепкых въинов. И ещё с ним отпусти известнаго своего въеводу Дмитреа Волынскаго и иных многых».

Петров приводит и текстуальные совпадения, когда царя и князя сходными словами отговаривают от личного участия в битве. В случае Александра это звучит так: «Филон же, ту стоя, рече ко Александру: "Велики царю царем, превозлюбенный мой господине Александре, не подобаеть тебе с Пором битися, много бо царей подручных тобе есть, якоже Поръ. Мне подобает с ним битися, а тебе, не подобает, он бо есть индейский царь, а аз по твоей милости персом царь". Те же слова обращены к Дмитрию: «Мнози же русские богатыри, удръжавше его, възбраниша ему, глаголюще: "Не подобаеть тебе, великому князю, наперед самому в плъку битися, тебе подобаеть особь стояти и нас смотрити, а нам подобаеть битися и мужество свое и храбрость пред тобою явити"».

Тут Петров явно увлекся литературными параллелями, ибо князя Дмитрия просят поберечь себя ещё в «Пространной летописной повести», о чём было сказано выше. Здесь достаточно повторить ранее приведенную цитату: «О семь убо мнози князи и воеводы многажды глаголаша ему: "Княже господине, не ставися напреди битися, но назади или на криле, или негде въ опришнемь месте"». Означает это то, что будет ошибкой отмахнуться от сведений, приведенных в «Сказании», лишь на основе их сходства с литературными произведениями. Каждый факт следует изучать, и многие из них, особенно роль засадного полка и Дмитрия Боброка-Волынца, ещё далеки от решения. Вряд ли выдумкой является посылка сторожевых застав для поимки «языков» и посольство Захария Тютчева к Мамаю. Вряд ли выдуман и чёрный цвет княжеского знамени, хотя историки спорят — было ли оно чёрным, либо чермным, т. е. багряно-красным? Ведь на миниатюре Куликовской битве конца XVI в. русские воины сражаются под красным стягом.

Цвет вообще занимает важное место в изобразительных средствах «Сказания». В пригожий сентябрьский день — «время ведра»[100], под струящимися золотом хоругвями, с переливающимися рябью на воде доспехами и трепещущими на ветру красными яловцами[101], предстают русские воины за день до битвы:

«Князь же великий... взьехав на высоко место,и увидев образы святых, иже суть въображени в христианьскых знамениих, акы некий светилници солнечнии светящеся в время ведра; и стязи их золоченыа ревуть[102], просьтирающеся, аки облаци, тихо трепещущи, хотять промолвити, богатыри же русскые и их хоругови, аки жыви пашутся[103], доспехы же русскых сынов, аки вода въ вся ветры колыбашеся, шоломы злаченыя на главах их, аки заря утреняа въ время ведра светящися, яловци же шоломов их, аки пламя огненое, пашется».

По динамизму повествования, по образности, по силе воздействия на читателя «Сказание о Мамаевом побоище» относится к числу лучших произведений древнерусской литературы X —

XVII вв. К сожалению, без знания старорусского языка не всегда возможно ощутить поэтику «Сказания», иногда достигающую больших высот. Ниже дано описание ночи перед боем в переводе на русский:

«Ибо уже ночь наступила светоносного праздника Рождества Святой Богородицы. Осень тогда затянулась и днями светлыми ещё радовала, была и в ту ночь теплынь большая и очень тихо, и туманы от росы встали. Ибо истинно сказал пророк: "Ночь не светла для неверных, а для верных она - просветленная"».

Куликовская битва как утверждающий миф. «Сказание» оказало огромное, если не исключительное влияние на создание национального мифа о битве на Куликовом поле. С момента появления повесть имела литературный успех. 150 списков XVI — XVIII вв. означают, что «Сказание» были любимым чтением — его читали и переписывали. Повлияло оно и на устное творчество. Появились былина «Илья Муромец и Мамай» и сказка «Про Мамая безбожного». В 60—70-х гг. XVI в. «Сказание» было включено в Лицевой летописный свод Никоновской летописи, созданной для официального церковного толкования исторических событий. Там есть и замечательная миниатюра — «Бой Пересвета с Челубеем». В дальнейшем Никоновскую летопись использовал Н.М. Карамзин, введя таким образом «Сказание» в русскую историографию. В соответствии со «Сказанием» излагает историю Куликовской битвы С.М. Соловьёв. Важную роль в приобретении Куликовской битвой по «Сказанию» статуса государственного мифа сыграло православное духовенство, одобрившее трактовку роли церкви в победе православных христиан над «безбожными агарянами».

Куликовская битва имела особое значение для национального самосознания. Наиболее четко эту мысль выразил Л.Н.Гумилёв: