Русская критика

«Женитьба Белугина» — спектакль новый, премьерный. «Униженные и оскорбленные» Ф.М.Достоевского были поставлены Т.В.Дорониной в 2000 году. Меня удивила критическая неврастения, начавшаяся тут же в ряде «свободномыслящих изданиях». Главное эстетическое раздражение (о внеэстетических планах по изъятию у театра здания под «новые мюзиклы» я не буду говорить) вызывало наличие в сценографии паперти, распахнутых ворот храма с алтарем, подсвечниками и иконостасом, прямое и ясное разделение в спектакле «зерен» (добра) и «плевел» (зла). В сущности, именно главное и подлинно-новое было критикой заплевано. Но, Бог шельму метит: борцы с «рутиной» такой новизны не хотят и не могут принять. Настоящая новизна этого спектакля как раз и состояла в явной опоре на христианский тип сознания, на православную этику, существенную для автора и театра. Доронинский театр — один из немногих, не боящихся публичного исповедания веры.

Понимать религиозность Достоевского только через популярную «Легенду о Великом инквизиторе» было достаточно в позднее советское время. Понимать страдание героев Достоевского только как «изысканное», эстетически-изощренное готов весь мир — не случайно его герои никогда не покидают сцены. У Достоевского играют «судороги», содрагания, бред и безумие — играют «нервный беспорядок» и «подпольное сознание». Играют болезненность и бунт души. Все это можно «найти» у великого провидца человеческих глубин. Труднее другое: увидеть в писателе «священное измерение таланта», понять природу страдательности его героев современная сцена не спешит.

Конечно, в «Униженных и оскорбленных» еще силен элемент мелодраматичности и сентиментальности, но уже и здесь Достоевский всем своим существом писателя погружен в человеческое страдание как неизбежный, но и такой необходимый источник земной нашей жизни. Христианское понимание страдания означает, что всякое страдание без исключения имеет некий высший смысл. Страдает все земное, — вся «земная тварь», скрывая свою боль или умалчивая о своей скорби, преодолевая страдание в муках или примиряясь с ним в тоске и грусти. Но тайна жизни и тайна героя Достоевского в том, что лучшие его люди умеют страдать достойно

и одухотворенно, что возможно только в одном случае. В том случае, если страдание связано с уверенностью — у души есть метафизическая родина (в Боге).

В сущности, в этом спектакле три семейные истории — Ихменёвых, Валковских и сиротки Нелли — стянуты в крепкий узел человеческих отношений, где судьбы «отражаются» друг в друге, где соперницы Наташа (арт. И.Фадина) и Екатерина Федоровна (арт. Л.Голубина) состязаются в благородстве и жертвенности, обе влюбленные не только в Алешу (арт. А Чубченко), но уже и друг в друга. И это очень по-достоевски: скрестить чувства героев настолько, обнажить их мысли друг о друге с такой искренностью, что, кажется, и «шевельнутся» нельзя, чтобы не ранить другого, чтобы не обидеть, не зацепить болью его душу.

И, как всегда у Достоевского, всякому проявлению внешней конфликтности (Валковский ведет тяжбу с Ихменёвым и нечестно, но выигрывает ее; дочь Ихменёвых Наташа уходит из дома, полюбив сына князя Валковского; Нелли оказывается дочерью князя, растоптавшего судьбу ее матери) сопутствует в сотни раз усиленная, пронизанная мощными психологическими токами вторая история — история души. «Виноватая душа» Наташи Ихменёвой будет одним из психологических центров спектакля, как другим — уже знающая о поругании и унижении, «воспаленная душа» девочки-подроста Нелли (арт. Е.Коробейникова). В сущности между ними, как между двумя полюсами, и будут расположены все силовые линии спектакля. И тягостные сцены раздора в доме Ихменёвых — между Анной Андреевной (арт. Л.Матасова), не умеющей не любить свою дочь и в позоре, и отцом Наташи (арт. А.В.Семенов), в сердцах проклинающим ее. И сцены беспокойные, волнующие между влюбленным давно и безнадежно в Наташу Иваном Петровичем (арт. М.Дахненко) и князем Волковским (арт. В.Клементьев), не скрывающим намерения вернуть за позор Наташи деньги ее родителям, а то и ее самоё «передать» из рук в руки: от сына к старому покровителю-сладострастнику.

Постепенно, словно «на крутую гору» психологии поднимаются актеры спектакля, обнажая каждый в своей роли ее главный нерв: Наташа избавится от гнета любви, ставшей болезнью и вернется в родительский дом. Старик Ихменёв очистит свою душу, разоренную обидой и ожесточением, — простит дочь. Катерина Федоровна, знающая, что нужны ее деньги, все же пойдет замуж за сына князя — Алешу. Верным стражем при горе и радости близких ему Ихменёвых останется Иван Петрович. Нечистым, предвестником будущих инфернальных циников-бесов придет к концу спектакля князь Валковский (он-то как раз первый враг страдания, первый «законодатель» жизни как удовольствия).