Русская критика

У Достоевского не бывает персонажей маловажных. Даже, казалось бы далекие друг от друга люди переплетаются крепкими или мучительными нитями. У Достоевского есть своеобразная «мистика места» — литератор и влюбленный друг Наташи Иван Петрович поселяется в квартире умершего Смита, оказавшегося дедушкой Нелли. Он же приходит в трактир мадам Бубновой в поисках Нелли и застает там давнего товарища Маслобоева (арт. М.Кабанов), который впоследствии и помогает понять ему всю трагическую историю девочки-сироты. Не случайно художник В.Г.Серебровский строит спектакль в точных картинах, сменяющих друг друга: комнаты Ивана Петровича и Наташи, уютное гнездо Ихтенёвых, петербургский двор в серо-зеленых тенях и трактир в аляповатых тонах… В такой конкретике, укрепленности пространства острее воспринимаются все крики, все боли человека…

Все актеры в этом спектакле на месте, в том числе играющие не главные роли: и разгульный пьяница, однако, страшащийся впасть в подлость Маслобоев Михаила Кабанова (актер играет его в «вызывающих» красках, натурой безмерной и чрезмерной во всем). И мадам Бубнова Т.Г.Поппе (иступленная и затерзанная жизнью, она и других готова до смерти замучить — особенно если жертва, как Нелли, с молчаливым терпением несет свои мучения). Хорош куражливый Сизобрюхов А.В.Самойлова (буквально штрихами дается целый тип) и Мавра-прислуга Н.В. Вихровой (ее покровительственное отношение к Наташе — лучшая характеристика сердечности самой Наташи). А Елена Коробейникова (Нелли), мне кажется, очень достоевская актриса — в нервности ее всегда остается что-то потаенное, в трепетности и страдательности — хрупкость, но очень прочная. Полудевочка-полуженщина в угловатом облике своем, она, кажется, близка к тому не большого диапазона, но умной трагедийной силы таланту, каким обладала Стрепетова. Ее Нелли — своеобразный камертон, дающий правильный тон всему спектаклю. Ее Нелли слишком, слишком рано пережила то, что другие герои (Наташа, Ваня, Ихменёвы) переживают сейчас, у нее на глазах. У этой девочки и ищут взрослые правды — не случайно после ее рассказа о непрощении стариком Смитом ее матери, Ихменёвы понимают, что им теперь нужно делать… Прощать дочь. Немедленно. Раз и навсегда.

Хаос человеческих отношений медленно гармонизируется — души, задавленные грудой обстоятельств и страстей, высвобождаются и выпрямляются. Не случайно режиссер спектакля вернет в финале ту самую «выгородку» с церковью: герои, примирившиеся со страданием, преобразившие его в новую силу жизни и любви, выйдут в финале к публике из ворот храма Божия. Остальные — из кулис. Это — не мораль, но правда христианской тишины замирения самого Достоевского.

5

Театральная конвенция, столетиями воспроизводимая в искусстве сцены, предполагает, что зритель в театре тоже имеет некоторые гарантии. Одна из них состоит в уверенности, что тебя физически не покалечат (конечно, бывают исключения, когда туфля актрисы или шпага актера случайно летят в зрительный зал — но все же, это исключения). Современный театр (в своем экспериментальном варианте) старается изменить эти отношения: «пальба» и «взрывы» — еще не самые острые приемы. Более сильные из них связаны с моральным и эстетическим разоружением зрителя: многие ли театральные фестивали обходятся сегодня без «обнаженки» и имитации половых актов? Мало ли экспериментов, сконцентрированных на «звериной стороне» человеческой природы (о некоторых я уже говорила выше)? В любом случае, речь идет о действиях, исходящих из биологичности человека. А между тем золотой век русской культуры тут давно и навеки утвердил другую норму: в «Униженных и оскорбленных» МХАТа есть сцена, когда князь Валковский приходит «договариваться» к литератору Ивану Петровичу. Князь бесцеремонно раздевает душу перед собеседником (не стесняясь ничуть говорит о своих «принципах»: идеалов не имею, люблю потаенный темный разврат, люблю деньги, карты и вино, а особенно женщин). И это бесстыдство, акт душевного раздевания

воспринимался героем и самим Достоевским однозначно. «Вы меня за человека не считаете!» — говорит Иван Петрович князю. Князем нарушена священная граница допустимого между человеком и человеком. И кто-то тут явно не-человек!

Так за кого же считают зрителя нынешние «экспериментаторы»? Не за людей — точно. Возможно, за толпу, которая платит за собственное унижение, или стадо, управляемое инстинктами и одержимое примитивными побуждениями?