Русская водка, чёрный хлеб, селёдка

Расплакалась. Рассказала все про отца. Про неслыханное оскорбление… Он слушал внимательно, вдруг посерьезнев лицом. Комкал бумажную салфетку в тонких пальцах…

Молчал. Нора ждала от него теплых, утешительных слов, чего-нибудь вроде: «Да, плюнь на все. Что случилось-то? Я же с тобой. Все уладится». Но Артур молчал. Рассказала, как любила отца, даже детский сон о золотом всаднике рассказала… И от том, что отец отдал квартиру ее, своей женщины, детям… И что это неважно, потому что она потеряла больше… Артур молчал. Странное чувство охватило ее. Будто слова ее летят в пустоту, будто стоит она на краю темного, необозримого ущелья и кричит в неизвестность и бескрайность… Кричит, а крик – не крик, а шепот… Артур тронул ее за плечо.

«Я пойду» – сказал. Нора замотала головой. Шампанское еще маячило в бутылке. И в его бокале – тоже. «Мы еще не пили вот это!» – скала она, указывая на сувенирную бутылочку с настоящим коньяком, принесенную им. Артур презрительно скривил губы и молча ушел.

Когда за ним захлопнулась дверь, она расплакалась снова. Зачем она все рассказала?! Зачем… Выглядит, наверное, ужасно. Тут кто хочешь сбежит… И бутылочка эта его с коньяком… Смешно и стыдно. Встала, качаясь, поставила ее под стекло, в сервант. Будет ее хранить. На память. Вдруг пригодится название переписать?

Что Артур теперь будет думать о ней? Она сейчас выбилась из его схемы, отведенной ей: умной, тактичной, скромной, интеллигентной девочки. Горько усмехнулась. Ее страстность, ее горе – были неуместны и безразмерны. Они не вписывались в отведенные им границы ее образа… Кроме того, Нора осознавала, что привлекло к ней Артура: сила, клокочущая в ней. А сейчас она была слаба. Бесконечно слаба. Гораздо слабее, чем тогда, в автобусе, когда ее пожалел алкаш… Девочка, о которую вытерла ноги незнакомая тетка, за которую не заступился отец. Обессиленная, беззащитная, убогая. Теперь она бесприданница… Дура! Нельзя было рассказывать. Ах, шампанское! Бросилась убирать посуду. Скорее, скорее все смыть… Чтоб духу этого вечера не осталось.

Прошло недели две, Артур не звонил. Наконец, не выдержав, Нора позвонила сама. Разговаривал как обычно, ровно. Сказал, что уезжал к родственникам. Согласился на следующий день прийти к ней в гости. Нора была счастлива.

Обычный весенний вечер. На балконе еще сугробы, но темнеет уже позже, и солнце, солнце…

Он пришел вовремя, как всегда. Нора хотела броситься к нему на шею, но что-то ее остановило… От Артура веяло холодом. Разговор не клеился. От чая и кофе он отказался. Всего минут двадцать – и он засобирался. Визит вежливости. Чтоб она все могла понять… Нора готова была разрыдаться. Но вида не подавала. «Как же так… как же так…» – стучало в мозгу. «Всё?!».

Проводила его до лифта. Солнце косыми оранжевыми лучами – в высокие, огромные подъездные окна. Шум старого лифта.

Он поцеловал ее в губы – как тонким листком, едва касаясь. Прощальный поцелуй – она, наконец, поняла. Ни слова объяснения.

Лифт увез его. Она стояла.

Через день, не выдержав муки, позвонила ему. Что-то лепетала. Ей хотелось понять, почему? Почему сейчас, почему? Когда ей так больно?! Артур говорил с ней так, будто они были едва знакомы, и он очень удивлен ее звонку. Он же сделал все, чтоб она поняла. Что же еще? Она же не дура? Когда Нора положила трубку, осознала, что действительно – все. Нельзя звонить ему. Он же попрощался с ней – поцелуем…

Через некоторое время они с мамой перемывали хрусталь и всю посуду в доме. Это был их обычный домашний ритуал. Два раза в год – обязательно. «Кровь из носу» – как говорила мама. Нора не особенно любила заниматься этим, но сейчас обнаружила, что мытье отвлекло ее от мыслей об отце и об Артуре. Она немного расслабилась. Один стеклянный кувшин был слишком велик для тазика с водой и уксусом. Нора пошла споласкивать его в ванную. Он был простой, дешевый, толстостенный, с веселыми яркими цветочками на прозрачных пузатых боках.

Нора не поняла, как он выскользнул из ее рук. Старалась поймать его в полете, но оказалось – он уже был разбит. Толстое стекло резануло по руке. Хлынула кровь. Она именно хлынула. С капающей кистью бросилась к маме, в комнату. Подняла вверх руку. Мизинец не сгибался. Крикнула в шоке: «Мама!!! Мизинец!»

Кровь падала на красный ковер.

«Что ты кричишь!» – рассердилась мама. «Иди, забинтуй!»

Нора потом долго плакала. Левая рука ничего не чувствовала, онемев. Назавтра, отодрав бинт, попробовала подвигать мизинцем. Нижняя фаланга не сгибалась. Мама сказала: «Сходи к отцу Артура, в военный госпиталь. Он же хирург».

Нора не хотела идти к нему. Маме не было понятно это ее нежелание. Ей и в голову не приходило, что они с Артуром расстались. Лишь спустя месяц мама настойчиво спросила о нем. Нора тихо ответила: «Ну… просто он Артур…».

Больше мама ее о нем никогда не спрашивала.

Еще Нора представила, как Владлен Аристархович расскажет Артуру, что у нее стряслось с рукой. Будто видела всю сцену воочию. «Ты знаешь уже, да?». «Угу» – кивнет Артур, как ни в чем не бывало.