Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

Несмотря на все усилия и, вероятно, к немалой досаде, авангарду не удалось окончательно свергнуть реализм. Фактически всемирное признание классической русской литературы было отчасти обеспечено восторженным восприятием западными модернистами уникального вклада Толстого и Достоевского в европейский реализм и традиции романа. В то время как русские писатели были известны своим формальным новаторством и особенно своими экспериментами в повествовании – возможно, наиболее ярко проявившимися в сцене последней поездки Анны Карениной на железнодорожную станцию, где повествование имитирует псевдо-поток сознания, – в 1925 году Вирджиния Вулф также затронет тему необычайно сильной заинтересованности русских в переживаниях человека. Отмечая ярко выраженную визуальность прозы Толстого, Вулф представляет, что нас, читателей, «усадили на вершину горы и дали в руки подзорную трубу», а тем временем, конечно, «какая-нибудь деталь… тревожно надвигается на нас из картины, как бы выхваченная самой интенсивностью своей жизни» [Вулф 1981:287–288]. А сталкиваясь с хаотическими мирами Достоевского, «против нашей воли мы втянуты, заверчены, задушены, ослеплены – и в то же время исполнены головокружительного восторга» [Там же: 285]. Хотя Вулф не говорит прямо о реализме или родственных искусствах, она повторяет то, что обнаружили и мы, а именно как Толстой противопоставляет поверхностному взгляду более правдивое повествование жизни, как Достоевский стремится выйти за пределы зримого и слышимого в этом мире и перейти в высшую плоскость.

Между тем в послереволюционной России, когда годы потрясений уступили место растущей централизации и консерватизму Советского Союза при Сталине, реализм вернулся с удвоенной силой. На протяжении 1920-х годов и вплоть до своей смерти в 1930 году Репин будет окружен вниманием членов Ассоциации художников революционной России (АХРР), его неоднократно будут просить как символического основоположника поддержать их политически направленную реалистическую живопись. В последующие годы, особенно в сталинский период, Репин и передвижники будут вырваны из исторического контекста и восприняты как эстетический и идеологический предшественник социалистического реализма. Присвоение реализма XIX века официальной сталинской культурой в полной мере проявилось в 1936 году на масштабной выставке произведений Репина в Третьяковской галерее; и подобные события подтверждали статус Репина и его единомышленников в живописи как источников культурной легитимности для нового поколения художников, которые переосмыслили различные принципы реализма XIX века, а в некоторых случаях заново их изобрели, чтобы они лучше подходили их целям [Valkenier 1990:195–203]. Параллельный процесс происходил и в сфере литературы, что особенно ярко проявилось при праздновании столетия со дня рождения Толстого в 1928 году. Используя массовые мероприятия и статьи, включая публикацию юбилейного издания собрания сочинений Толстого, советское руководство произвело переоценку Толстого, превратив его из эксцентричной и страстной личности в зеркало социальных противоречий буржуазного общества и талантливого автора героических романов[251]

.

И действительно, в качестве доказательства того, что каждая новая эпоха должна либо пытаться преодолеть реалистическое наследие, либо предъявлять на него свои уникальные права, в последние десять или двадцать лет в русской культуре произошел очередной возврат к реализму. С начала XXI столетия «новый реализм», характеризующийся отходом от постмодернистских условностей и возвращением к форме романа (это видно, к примеру, по произведениям Захара Прилепина, Романа Сенчина и других), провозглашается не только в литературе – аналогичная фракция возникла и в современном русском искусстве, причем с отчетливо выраженным националистическим уклоном[252]. Пожалуй, лучше всего это иллюстрирует программа Российской академии живописи, ваяния и зодчества, основанной в Москве в 1987 году художником-реалистом Ильей Глазуновым. На вебсайте Академии Глазунов обосновывает свой ретроспективный поворот к реалистической традиции XIX века как основу художественной философии его школы в выражениях отнюдь не умеренных. Призывая своих учеников отказаться от авангардистских тенденций в мире искусства ради «принципов высокого мастерства, реализма и духовности», Глазунов провозглашает, что истинный художник будет использовать высшие силы реализма, чтобы «отражать борьбу добра и зла в мире» и выражать «национальное самосознание своего народа» [Глазунов].