Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

На холмах и полях вокруг Бородина Пьеру есть на что посмотреть, и рассказчик предоставляет ему это видение через ряд оптических иллюзий, призванных имитировать реальность. Роман сосредоточен на живописных описаниях пейзажа, омраченного битвой, и использует потенциал прозы для привлечения того, что в античности называли enargeia — риторического приема для создания присутствующих (и видимых) словесных образов[131]. Здесь роман Толстого обнаруживает свой долг перед натуральной школой, а точнее, перед тем, как авторы физиологических очерков сделали видимыми прежде неизвестные уголки городского пространства. Хотя Толстой максимально использует возможности визуального языка, в конечном итоге он отвергает визуальный опыт и живописное изображение как эстетически и нравственно неполноценные, занимая позицию, которая отражает лессинговское требование художественных границ, гораздо более бескомпромиссное, чем сдержанная дифференциация у Тургенева. Это, разумеется, не является масштабным посягательством на зрительное восприятие: скорее Толстой использует разделение на слово и изображение как полемический прием, чтобы поразмышлять о механизмах представления и выдвинуть историческое повествование, добивающееся правдоподобия благодаря противостоянию художественному «другому». В применении столкновения изобразительного и словесного искусств роман утверждает свою онтологическую специфику как жанра, сопротивляясь визуальности и отбрасывая визуальные способы представления; на первый план выдвигается факт (или смелая амбиция), что только словесное повествование позволяет Пьеру «посмотреть», пройтись по окрестностям, прочувствовать историю издалека и вблизи. Таким образом, описывая Бородинское сражение, Толстой также пишет реалистический парагон, отстаивая превосходство романа над другими средствами отображения действительности.

Панорама Пьера

После пространного экскурса о недостатках историографии и ее карт повествователь возвращается к Пьеру в следующей главе, когда тот выезжает из Можайска и поднимается на небольшой холм, чтобы лучше рассмотреть поле боя.

Было часов 11 утра. Солнце стояло несколько влево и сзади Пьера и ярко освещало, сквозь чистый, редкий воздух, огромную амфитеатром по поднимающейся местности открывшуюся перед ним панораму.

Вверх и влево по этому амфитеатру, разрезывая его, вилась большая Смоленская дорога, шедшая через село с белою церковью, лежавшее в 500-х шагах впереди кургана и ниже его (это было Бородино). Дорога переходила под деревней через мост и через спуски и подъемы вилась все выше и выше к видневшемуся верст за шесть селению Валуеву (в нем стоял теперь Наполеон). <…> По всей этой синей дали, вправо и влево от леса и дороги, в разных местах виднелись дымящиеся костры и неопределенные массы войск наших и неприятельских. Направо, по течению рек Колочи и Москвы, местность была ущелиста и гориста. Между ущельями их вдали виднелись деревни Беззубово, Захарьино. Налево местность была ровнее, были поля с хлебом, и виднелась одна дымящаяся, сожженная деревня – Семеновская [Толстой 1928–1958, 11: 193–194].