Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

Повторение возвратного глагола «виднеться» подчеркивает, что Пьер стоит перед панорамой, предназначенной в первую очередь для ее визуального восприятия – статичной и независимой от зрителя, доступной для всех, кто проходит мимо. Ярко освещенную солнцем рассказчик расшифровывает топографию этой панорамы, переводя визуальные данные в приблизительные расстояния, и даже делает примечания в скобках, определяя курган как Бородино и делая уточнение о местоположении Наполеона. Это тот же самый историографический голос из предыдущей главы шепчет Пьеру, обозначая детали пейзажа так же, как он ранее обозначал план[132]. Такое схематическое нашептывание дополняется типографией, тем, как слова выглядят на странице. Заглавные буквы в названиях деревень и рек выделяются как указатели и делают описание поразительно разборчивым. И эта почти беспосредственная разборчивость, не зависящая от синтаксиса, усиливает связь между первым впечатлением Пьера и начальным впечатлением читателя от карты Бородинского сражения. Активизируя повествовательное движение, схожее с тургеневскими дорогами из предыдущей главы, Смоленская дорога, «разрезывая» сцену, указывает на силу, способную противостоять такой топографической статичности. В их общем корне – рез- Смоленская дорога предвосхищает «движущийся ряд событий», находящийся в постоянном процессе «вырезывания», который рассказчик противопоставляет военной карте как более подлинный исторический опыт.

Несмотря на историографическую атмосферу первого описания, голос повествования, более подходящий для художественного вымысла, все же дает о себе знать. Дым солдатских костров, хотя и не полностью различимый, напоминает Пьеру и читателю, что существует другая плоскость, на которой можно понять эти события – та, что лежит за пределами визуальной карты, ниже их точки обзора на холме – с самими солдатами.

Все, что видел Пьер направо и налево, было так неопределенно, что ни левая, ни правая сторона поля не удовлетворяла вполне его представлению. Везде было не поле сражения, которое он ожидал видеть, а поля, поляны, войска, леса, дымы костров, деревни, курганы, ручьи; и сколько ни разбирал Пьер, он в этой живой местности не мог найти позиции, и не мог даже отличить наших войск от неприятельских [Там же: 194].

Точно так же, как было мало понятного на карте расположения войск, не было сути истории, здесь, обозревая поле битвы с этого возвышения, мало, что можно различить. Проблема, кажется, кроется в смешении перспектив. В то время как вид с возвышения прочитывается историком как абстракция событий, Пьер находится в совершенно другом исходном пространстве, в «живой местности» романа. А в романе историографическая линза не просто недостаточна – она искажает вид.

На следующий день, преодолев первоначальное разочарование, Пьер делает вторую попытку «увидеть» сражение. Он снова поднимается на холм в Горках, на этот раз вместе с генералом Кутузовым и другими военачальниками, и стоит как зачарованный перед видом, который теперь сбросил какие-либо ассоциации с картой и заговорил языком, вызывающим в памяти краски, светотени и материалы изящных искусств.