Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

Мне кажется, что описать человека собственно нельзя. <…> Говорить про человека: он человек оригинальный, добрый, умный, глупый, последовательный и т. д… слова, кот[орые] не дают никакого понятия о человеке, а имеют претензию обрисовать человека, тогда как часто только сбивают с толку [Толстой 1928–1958, 46: 67].

Для противодействия такому поверхностному описанию Толстой, по мнению Эйхенбаума, разрабатывает метод, состоящий из нескольких этапов: от описания восприятия персонажа другими людьми к восприятию этим персонажем других людей и, наконец, к описанию внешности персонажа. Таким образом, Толстой избегает одиночного поверхностного портрета и вместо этого растягивает описание персонажа на все время повествования.

В рукописях «Войны и мира» можно найти еще один подход к решению этой описательной задачи. На странице, где описывается кучер Балага, имеющий привычку кутить с Анатолем и Долоховым и явившийся, чтобы сопровождать Анатоля и Наташу во время их побега, Толстой помещает на полях небольшой набросок (рис. 36). Балага, нарисованный в профиль, узнаваем по бородке, курносому носу и кафтану. В окончательном варианте романа набросок уступил место тексту, а описание внешности занимает всего два предложения. Однако предшествующий этому описанию рассказ о знаменитых похождениях Балаги занимает целый абзац [Толстой 1928–1958,10: 353–355]. Визуальный портрет поглощается более динамичным и последовательным повествованием; и в этом описание Балаги отличается от того, что Эйхенбаум определяет как процесс наложения множества перспектив. Однако оба метода являются частью репертуара создания персонажа, которое различает визуальный и вербальный способы репрезентации. И если учесть, что описание в общем смысле было проблемой для Толстого, то следует, что растянутые и многообразные виды поля Бородинского сражения, хотя и не являются литературными портретами, представляют собой схожую попытку противопоставить расширение повествования любому фиксированному изображению[143].

Вскоре после того, как Толстой написал в своем дневнике о своем разочаровании в описаниях, Тургенев, проводя время в замке Куртавенель у семейства Виардо, придумал салонную игру в портреты, которая, как ни странно, затрагивает похожие вопросы. В октябре 1856 года Тургенев, Полина Виардо и гости с удовольствием играли в эту игру, а также время от времени на протяжении 1860-1870-х годов[144].

Рис. 36. Л. Н. Толстой. Кучер Балата, рисунок на полях рукописи романа «Война и мир» (копия текста С. А. Толстой, рисунок Л. Н. Толстого), 1867. Отдел рукописных фондов Государственного музея Л. Н. Толстого, Москва, Ф. 1, Рукопись 127, Л 3

Рис. 37. И. С. Тургенев. Игральная карта для «Игры в портреты» (рисунок И. С. Тургенева, текст И. С. Тургенева, Полины Виардо и гостей), без даты. Отдел рукописей Национальной библиотеки Франции, Париж, Slave 79, Fond Ivan Tourgueniev, Manuscrits parisiens VI, F. 66. Mazon 87, D. 54

Одна из сохранившихся карточек иллюстрирует правила игры (рис. 37). Тургенев делал набросок профиля в верхней части листа бумаги, а затем он и его гости по очереди составляли описание этого человека, складывая бумагу, чтобы скрыть свои ответы, и передавали ее по кругу. Затем получившиеся описания зачитывались вслух, причем наиболее убедительные получали похвалу, а наименее убедительные – добродушную насмешку. В данном случае профиль нахмуренного человека с носом картошкой и волосами до плеч сопровождается шестью описаниями. Один игрок посчитал его «натуралистом», другой – «художником-пейзажистом, очень остроумным и очень милым с дамами», а другие, кажется, соглашались, что он воплощает представление о великом человеке. Тургенев пишет: «Великий человек – ни больше, ни меньше! <…> Он мог бы стать народным вождем, не будь он слишком большим философом». И Полина Виардо вторит ему: «Гениальный человек. Воображение, терпение. <…> Большое сердце – глубокий мыслитель, бескорыстный»[145]. Отмечая соответствие между такой игрой и задачей писателя-беллетриста, Тургенев в письме из Парижа от 25 октября 1856 года к своему другу Василию Боткину даже заявляет, что он сохранил карты и будет использовать некоторые из описаний для своей будущей литературной работы [Тургенев 1960–1968,3:24–25].