Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

Хотя нет доказательств, что Тургенев когда-либо обращался к этим листкам бумаги при создании персонажей своих произведений (несмотря на то что некоторые видят некое сходство между «великим человеком» и Базаровым из «Отцов и детей»), тем не менее можно привести веские доводы в пользу того, что портреты из игры перекликаются с героями тургеневских романов – и те и другие берут начало в набросках внешних атрибутов и текстуально перерастают в более полное описание психологических и эмоциональных черт[146]. Вспоминая беседы с русским писателем об этом аспекте его творческого процесса, Генри Джеймс объясняет, что для Тургенева

зародыш повести никогда не принимал у него формы истории с завязкой и развязкой – это являлось уже в последних стадиях созидания. Прежде всего, его занимало изображение известных лиц. Первая форма, в которой повесть являлась в его воображении, была фигура того или иного индивидуума. <…> Лица эти обрисовывались пред ним живо и определенно, причем он старался, по возможности, детальнее изучить их характеры и возможно точнее описать их [Джеймс 1908: 58].

Чтобы уяснить эти «характеры», Тургенев писал, по словам Джеймса, биографию, полное dossier действующего лица, которое составляло основу для его деятельности в рамках сюжета.

Этот метод очевиден во всем творчестве Тургенева: от романа «Отцы и дети», который начинается с описания внешности Николая Кирсанова и переходит к обширному изложению его личной и семейной биографии [Тургенев 1960–1968, 8: 195–198], до рукописи первой половины 1840-х годов – так и не завершенного литературного очерка «Степан Семенович Дубков и мои с ним разговоры» (рис. 38)[147]. На первой странице этой ранней рукописи изображение Дубкова в залихватской шапке и штанах в полоску, с тростью, сопровождается кратким описанием его жизни, начиная с даты его рождения, обзором его различных занятий и мест проживания и заканчивая примечанием, что он переехал в город, где проживает в настоящее время, в 1840 году.

Рис. 38. И. С. Тургенев. Наброски к незавершенному рассказу «Степан Семенович Дубков», начало 1840-х годов. Отдел рукописей Национальной библиотеки Франции, Париж, Slave 74, Fond Ivan Tourgueniev, Manuscrits parisiens I, F. 34, Mazon 3, M. 2(d)

Таким образом, игра в портреты, не являясь обязательной частью творческого инструментария Тургенева, довольно живо иллюстрирует, как особое соотношение между визуальным и вербальным мотивировало писателя на создание образов – от его ранних литературных набросков до зрелых реалистических романов. Более того, Тургенев разделял с Толстым эту тенденцию переходить от визуального, или визуально зафиксированного на черновике портрета, к словесному описанию и повествованию (как видно, например, в случае с Бал агой). Различия в подходе авторов к этому описанию – скорее вопрос тона, чем сути. Если Тургенев наслаивает описание внешнего вида на описание биографии и поведения, выстраивает образ путем накопления визуальных и вербальных свидетельств, то Толстой скорее выбирает полемическое направление, отвергая предполагаемое несоответствие визуальных впечатлений и двигаясь в направлении более полного, как кажется, повествовательного воплощения. Действительно, эта разница видна даже за пределами портретов персонажей. Если Тургенев в пейзаже переходит от визуальных категорий к вербальным, чтобы подчеркнуть эстетические и социальные различия, Толстой же в описаниях Бородина трансформирует эти относительно невинные различия в откровенные столкновения, обесценивая первоначальные панорамные представления Пьера и направляя его в само действие нарратива.