Русские - собиратели славян

— древнейшие новгородские летописи в своих оригинальных известиях о событиях X–XI вв. не знают «варягов», а все остальные о них упоминания за этот период безусловно восходят к тексту ПВЛ, который в древнейших списках НПА представлен в сокращённом и дефектном виде.

Мы подробно разбирали феномен варягов в предыдущей книге, а потому просто констатируем вслед за А. Л. Никитиным:

Эти наблюдения, позволяющие утверждать, что термин «варяг», впервые зафиксированный византийским хрисовулом в 1060 г., укоренился на Руси не ранее первой четверти XII в., хорошо согласуются с известной тенденцией русской историографии к его фактическому омоложению.

И по всему получается, что варяги — явление более позднее, нежели события, отражённые в пресловутом «предании о призвании». Но, согласимся, без варягов в первоначальной летописи сильно провисает вся история с призванием. А следовательно, и сам Рюрик.

А когда же он появился?

Повторюсь: вся логика политики и литературного творчества говорит о том, что в период между 1037 и 1050 годами, когда было написано «Слово» митрополита Иллариона, легенда о Рюрике ещё не была достоянием массового общественного сознания. Иначе бы он его непременно упомянул. Это как в благодарственном слове о Леониде Ильиче Бержневе не помянуть, что он был верный ленинец.

А достоянием общественности эта легенда стала, скорее всего, в период от 1050-го до 1067 года, когда фиксируется первое «рюриконосное» княжеское имя — Рюрика Ростиславича. Что означает одно: в генеалогическое древо по меньшей мере данного князя был включён того же достоинства предок — Рюрик.

Любопытно, что это ярко коррелирует с наиболее вероятной датой создания Древнейшего летописного свода, легшего в основу «Повести временных лет». Напомню, что по теории академика А. А. Шахматова первый летописный свод был составлен при митрополичьей кафедре в Киеве. Начат он был не ранее 1037 года, когда кафедра была основана, а доведён до первого промежуточного окончания в 1073 году монахом Никоном.

И ещё с одним это ярко коррелирует. С историей о княжеской сваре и гражданской войне, рассказанной только что. Там свара и тут свара. Там род на род — и тут род на род княжеский: Всеволодовичи на Святославичей. Там послы к князю с просьбою править и володеть, дабы выручить землю, — и тут то же. И результат тот же: там Рюрик на княжение незаконно, но по «просьбе» народа сел, так и тут Мономах в Киеве — тоже незаконно, но тоже «по просьбе».

Не я первый указываю на это сходство, но вполне присоединяюсь к тем выводам, глядючи на события со своего профессионального вершка информационного работника. Одна и та же идеология, одни и те же мотивы, одна и та же прозрачная аллюзия.

А ведь у нас ещё есть один князь. Который тоже — «незаконно, но по просьбе». Это Ростислав в своей Тмутаракани. Сын рано умершего Владимира Ярославича, этот юноша не мог уже никогда претендовать на стол великого князя — поскольку отец его не успел им побыть. А значит, отныне вместе с будущим родом своим обречён был оставаться «младшим» князем и ходить под рукою своих дядьёв — живых сыновей Ярослава. Которые и делили Русь между собою.

Тогда вообще получилось наложение двух объективных конфликтов в ходе развития княжеского домена на Руси: необходимость делить страну между «равными» князьями, выжившими сыновьями Ярослава (до того в ходе гражданских войн при сменах правления выживал один), и — массовое появление князей-изгоев. То есть тех, коих преждевременная смерть родителя навсегда отрезала от перспектив на верховную власть. Иными словами, в нашем земном и материальном виде их тоже нужно было обеспечить землёю и кормлением. А у «старших» князей, понятно дело, такая необходимость прилива энтузиазма никак не вызывала.

Ростислав решил для себя проблему радикальным образом: взял да и выгнал из Тмутаракани Глеба Святославича, сына тоже ещё не великого, но живого князя, сына Ярослава Мудрого. Глеб сидел законно: ему удел отец дал, по уговору с братьями, поделивши Русскую землю. А за Ростислава папка попросить не мог, и приходилось действовать силою. Правда, в первый раз дело не сладилось — сам Святослав его и выгнал из нагло оккупированного удела. Но затем Ростислав вернулся и снова Глеба прогнал. Ненадолго, впрочем: вскоре херсонесские греки его отравили. Но это уже другая история и другая интрига.