Русский ад. Книга вторая

Содрал, значит, Ваня с Ленки туфли, нашел через халатик «точку ужаса», не удержался, и вдруг — крик на весь зал: Ленка испугалась,

Ваня полез!., и получил он по морде! Свалился с кушетки, нос расквасил, вот же кукла столичная как развернулась… Она хоть и «и», но больше, конечно, по девочкам. И сюда, в захолустье, Ленка приехала ради Соньки, дочери Серебрякова, но Сонька пока Ленка по городам да курортам шарилась, «в ноль» спилась, и ей уже не до секса.

Пьет Соня только самогон. Прямо из шланга. В центре сцены стоит огромная бутыль со шлангом. Приехал какой-то лекаришко, Астров, так он тут же, не мешкая, к шлангу припал, отобрал у Сони хобот, будто это не самогон, а кальян, и даже кулаком на нее замахнулся, потому как Соня отдавать шланг не хотела.

Отобрал и сосать начал. В обе щеки. Сосал, сосал, пока не упал.

Потом проспался, что-то долго о лесах говорил, но тут произошло самое интересное: на сцену прискакал Ленкин муж, профессор Серебряков.

Ну и чудище!

Увидев Веребрякова в белой ночной рубашке, грязного (да и рубашка несвежая, будто с бомжа сняли), Алька остолбенела: сначала Серебряков поднадулся и чуть было не опрокинул обеденный стол, потом грубо, не церемонясь, начал тискать свою жену, но рухнул на ковер, видно, тоже выпил. Алька решила, что он допрыгался, все, кранты, но тут примчалась какая-то бойкая старушка — видно, его нянька, — и с визгом утащила Серебрякова вместе с ковром…

Человеческая плоть жила в этом доме тесной, прямо-таки кипящей массой. Правильно, — а что еще делать летом в деревне, если не трахаться?

В антракте Ева объяснила Альке, что Астров пьет от неразделенной любви. Оказывается, он по уши втюрился в местного помещика, Ваньку Телегина, а сам Ванька до того сладкий и безотказный, что здесь его все так и зовут — «Вафля».

«А Чехов — ничего, прикольный малый, — думала Алька, выходя из театра Евгения. — С виду такой интеллигентный, пенсне, бородка… а какие страсти заколотил!»

— Значит, эти дворяне, Евик, еще хуже, чем мы с тобой» — удивлялась Алька, крепко, чтобы не упасть, держа Еву под руку. — И Ленин… — помнишь, я про него сочинение грохнула? — правильно сделал, что всех их перестрелял? От такой вот тусни… какое потомство может быть?..

Арбат гулял, невзирая на поздний час: матрешки, буденовки с красными звездами, портреты Сталина, сапоги, иконы, книги, альбомы, ордена… — все лихо катилось с рук.

«Интересно, сколько стоит орден Ленина?» — вдруг подумала Алька.

Нет, хороший был вечер! Чехов открыл Альке глаза на Россию. Дворцы в Питере все иностранцы строили, а русские дворяне, эти меланхолические свидетели конца собственного мира, крутились, как Сонька, на шесте, ломали мебель, пили самогон из шланга и — трахались, трахались, трахались!..

Алька зауважала сама себя: все-таки она не пьет пока самогон и не спит с тетками, хотя можно, конечно, было бы попробовать, это сейчас модно, Евгений от моды не отстает, вон как Ленка облизывалась на Соньку-алкоголичку, пожирая ее глазами…

82

А ворон теперь правда до черта, особенно в Кремле. И ведь озверели, падалыцики! Просто озверели — нынче, зимой, в морозы особенно — кидаются даже на маленьких детей. Когда в Москве было что-либо подобное?

Эх, что спрашивать — а когда было так, чтобы инфляция за год — 2 600 %? И что тогда удивляться, что за всю историю Советского Союза, тем более России, прежней России, никогда не было таких [диких и часто совершенно необъяснимых) убийств «на бытовой почве», как в 92-м?

Вслед за криминальной журналистикой быстро вырастала — сейчас — и судебная психиатрия. Даже в безжалостные 20-е, когда Ленин изо дня в день кричал на митингах, что рабочий класс должен «поощрять энергию и массовидность террора» («массовидность» — слово-то какое изобрел Владимир Ильич!), даже в 20-е люди все-таки как-то помогали друг другу. В Москве скончалась Анастасия Георгиевская, народная артистка СССР, актриса Московского Художественного театра им. Горького, больше известного в народе как «театр Татьяны Дорониной». В «Господах Головлевых» (последняя актерская работа Анастасии Павловны) именно Георгиевская, ее Арина Петровна, похожая на злую черную птицу, была в центре спектакля: такой оказалась сила актерской игры, хотя Смоктуновский в роли Иудушки играл в каких-то сценах просто бесподобно.

В квартире, на полу, труп Георгиевской пролежал почти две недели: обширный инфаркт. Вскрытие показало: актриса была жива еще несколько дней, но она так и не сумела дотянуться до телефона — силы ушли. В последние годы Георгиевская жила очень одиноко. Из всех друзей — только собака. И никто в родном театре не вспомнил о народной артистке СССР: а где великая? Почему не звонит? Почему не приходит?

Время нынче такое: каждый сейчас думает только о себе.

Георгиевская отдала МХАТу почти 60 лет своей жизни.

Россия упрямо, тупо, сама того не понимая, вставала на американские рельсы, а в Америке люди редко навещают друг друга в гостях.