Русский Амаду, или Русско-бразильские литературные связи

      Другой персонаж имеет говорящую кличку Boa-vida (лентяй, бонвиван), поскольку он "не утруждал себя заботами о хлебе насущном и в принципе не любил никакой работы: честной или нечестной". В переводе Богдановского он почему - то становится Долдоном, а Volta Seca (сухой поворот), мрачный сертанежо, с душой такой же иссушенной, как и земля, откуда он родом, - Вертуном. Русские прозвища не только не отражают, но и искажают характеры героев, вырывают их обладателей из контекста бразильской действительности.

      Пожалуй, больше всего не повезло герою по имени Querido-de-Deus, давно известному русскому читателю по "Мертвому морю" и "Старым морякам" как Божий Любимчик. Стопроцентный, между прочим, бразилец превратился у Богдановского в "Капитанах песка" в славянина Богумила, а в "Лавке чудес" - в Боголюба. А когда в той же "Лавке чудес" я увидела имена Шелкоус и Кудряш, то подумала, что наборщики перепутали книгу бразильского автора с "Грозой" Островского. "Лавку чудес" невозможно читать уже потому только, что взгляд застревает на имени главного героя - Аршанжо, как его называет Александр Богдановский вместо Арканжо. Конечно "ch" в португальском произносится как "ш", но не в словах же греческого происхождения!

      С такой же легкостью А.Богдановский расправляется с вполне реальными людьми, историческими личностями. В "Каботажном плаваньи", например, он указал 1986 год как дату смерти Луиса Карлоса Престеса ( С.48), хотя тогда лидер бразильских коммунистов был не только жив, но и неплохо, для своего возраста, себя чувствовал.

      Не лучше обстоят дела и с географическими названиями. А. Богдановский упорно называет байянскую улицу Гантуа

 (Gantois) Гантоис, но слово - то это французское, и байянцы произносят его так, как это делал тот самый житель Гента. Уж Александр Богдановский мог бы это знать, как-никак французский - его второй язык. Да и французский знать вовсе не обязательно. Если бы Богдановский действительно любил Амаду, он был бы знаком с творчеством его друга Доривала Каимми (Богдановский именует его в "Каботажном плаваньи" Кайми), который в "Хвалебной песне в честь Матери Минининьи" очень четко произносит: "Минининья ду Гантуа

". Это "Гантоис" переходит из книги в книгу, и Тереза Батиста в переводе Лилианы Бреверн начинается так: "Последний раз я видел Терезу Батисту в феврале этого года на террейро, где праздновалось пятидесятилетие Матери Святого Менининьи до Гантоис" (91, С.5).

      Сколько ж можно?! Хотя бы элементарные вещи нужно проверять. О чем говорят все эти примеры? - О том, что переводчик не уважает не только автора, но и читателя. Его не волнует, что кто-то заметит все эти ляпы и несообразности. Уж сколько раз переиздавались "Капитаны песка" и все с теми же "бараньими рожками" и "температурой 37 градусов". Да и зачем работать над текстом, мучаться? - Пипл и так все схавает. И этот переводчик еще жалуется, что его не пускали в "Иностранную литературу". Не пускал его Юрий Владимирович Дашкевич, который кое-что понимал и в творчестве Жоржи Амаду, и в переводе. Александра Богдановского он иначе как "холодный сапожник" не называл. И лучше бы Богдановский исправил свои собственные ошибки, а не искал соринки в чужом глазу. Но только дело в том, что даже если Александр Богдановский и Лилиана Бреверн исправят все фактические ошибки, лучше их переводы от этого не станут, потому что Жоржи Амаду так не писал. Вместо изящного, ироничного, изысканного стиля Амаду эти переводчики предъявляют нам стиль безликий и бесцветный, который может принадлежать любому автору и никому конкретно. Они, как говорил Корней Чуковский, "напяливают на автора самодельную маску и эту маску выдают за живое лицо". Прочтите, например, отрывок из "Капитанов песка" в переводе А.Богдановского, в котором фактических ошибок нет:

      "Раньше море было совсем рядом. Волны, подсвеченные желтоватым сиянием луны, ласково плескались у подножья пакгауза, прокатывались под причалом - как раз в том месте, где спят сейчас дети. Отсюда уходили в плаванье тяжело нагруженные суда - пускались в нелегкий путь по опасным морским дорогам огромные разноцветные корабли. Сюда, к этому причалу, теперь уже изъеденному соленой водой, приставали они, чтобы доверху набить трюмы. Тогда перед пакгаузом простирался таинственный и необозримый океан, и ночь, спускавшаяся на пакгауз, была темно-зеленой, почти черной, под цвет ночного моря.

      А теперь ночь стала белесой, и перед пакгаузом раскинулись пески гавани. Под причалом не шумят волны: песок, завладевший пространством, медленно, но неуклонно надвигался на пакгауз, и не подходят больше к причалу парусники, не становятся под погрузку. Не видно мускулистых негров-грузчиков, напоминающих времена рабовладения. Не поет на причале, тоскуя по родным местам, чужестранный моряк. Белесые пески простираются перед пакгаузом, который никогда уж больше не заполнится мешками, кулями, ящиками. Одиноко чернеет он среди белизны песков" (64,Т.1, С.279).

      А вот как это звучит на самом деле: