Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Так, Леонид Ханбеков пишет «о судьбе и поэзии Юрия Ключникова. К 75-летию», следуя вышеуказанным пунктам: 1) «сибиряк», разговор о котором начинается издали, с велеречивого зачина («Сколько ни живи на свете, все будешь открывать неведомое тебе ранее – яркое, солнечное, или горькое, трагичное; пропитанное озоном жизнелюбия…»; 2) «Учился в Москве, в Высшей партийной школе»; 3) получил обвинение в «религиозном идеализме»; 4) «…отчетливее других слышит он едва сдерживаемый вековой привычкой к долготерпению гул народного гнева»; 5) «Евтушенко Жэ, при всех режимах // Вертевшийся, как вошь на гребешке».

По той же схеме изготовлен и критический портрет курского поэта Ю. Асмолова бывшим главным редактором журнала «Наш современник» Сергеем Викуловым. Внутри текста помещена крупная фотография-портрет – но не портретируемого, как следовало ожидать, а автора статьи: в националистическом дискурсе, как в патриархальном обществе, особое значение и смысл имеет иерархия, по которой Викулов важнее и главнее своего «героя». Посему и заслужил фотографию.

Националистический дискурс игнорирует сущность поэзии, равнодушен к поэтике, подменяемой чистой идеологией: «После разгрома Советского Союза Россия стала „суверенной“, „независимой“». Обыватели утешились. Но не улеглась тревога за судьбу Отечества в душе поэта: «„Я вижу: новые тевтоны / на Русь мою идут в поход. / Разбиты первые заслоны / И наступает наш черед“. <…> Ю. Асмолов – не просто талантливый поэт. Он – поэт-гражданин!». Обязательна в литературно-критическом (идеологическом) националистическом дискурсе и антизападная составляющая: «Но жить с оглядкою на Сэма?! / Ужель нас эта ждет судьба?».

Процитировав «патриотические» стихи, критик говорит от лица народа, узурпирует его мнение («критик»-народ): «Народ страшится такой судьбы <…>». Главное, что подчеркивает «критик» в «поэте-патриоте», – это «положительное качество народности: „Грубо, конечно. По-мужицки. <…> Я радуюсь появлению в русской поэзии еще одного талантливого поэта, главным содержанием поэзии которого является народная жизнь, а главным чувством – любовь к народу…“». Провинциальное агрессивно подчеркивается как единственно подлинное: «свои», русские противопоставляются «чужим», но «врагам», «русофобам»: «О провинциальной России враги ее, русофобы, говорят: лапотная Россия. Патриоты: глубинная Россия. Я бы добавил: коренная, подлинная Россия – главная кладовая русского языка, высокая башня русского национального характера, еще не облетевший сад русской национальной культуры».

В аналогичном дискурсе выполнен и восторженный портрет одиозного прозаика Ивана Шевцова в журнале «Молодая гвардия». Националистический дискурс реанимирует ресурс советского литературного новояза: «ветеран… из славной плеяды», «запас жизненных впечатлений», «из породы неистощимых», «подлинные патриоты – истинные творцы». Советский дискурс скрещивается с националистическим, рождая фразеологических мутантов: «Крепко угнездились агенты влияния либерально-западнического толка», «трезво мыслящие партийные чиновники», «свора прикормленных щелкоперов-борзописцев», «в смутное „демократическое“ десятилетие он не складывает оружия», «агенты влияния, засевшие в верхних эшелонах власти, показали свои зубы, обнажили длинные когти». Литературно-критическая территория используется в целях идеологической агитации и пропаганды: «кремлевские власти совершили акт беспрецедентного национального предательства».

В националистическом дискурсе оппозиция определяет структуру высказывания, высокопарные образы и сравнения подменяют анализ поэтики, а комментированный пересказ идеологического содержания предваряет пропагандистский вывод.