Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Русский язык в националистическом дискурсе противопоставляется всем другим как исключительный (так же как православие – с исключительным схождением божественного огня на Пасху – другим христианским вероисповеданиям); в связи с этим завершу свои заметки весьма слабым поэтически, но идеологически показательным стихотворением некоей Маргариты Сосницкой, заканчивающим ее заметки «На фоне русского» и противопоставляющим «богатство» языка русского «неэквивалентности» и «неадекватности» других европейских языков: «Бог говорит по-русски. / По-иностранному черт. / Козни, подвохи его и ловушки / Только он сам разберет. / Цели своей никогда не покажет, /… / Пошелестит перед носом бумажкой, / Шкуру глумливо сдерет». Одна из главных заповедей националистической критики – горделивый изоляционизм, намеренное отчуждение от влияния всего иностранного как «сатанинского». Но если с ними – «черт», то с нами Бог – этим кратким выражением много сказано и об интеллектуальном состоянии, и о параллелях отечественного национализма с немецким фашистского извода. Что подтверждается многостраничной статьей М. Любомудрова, где «общеизвестному преобладанию евреев» в сфере искусства приклеивается «весьма точное терминологическое обозначение: дегенеративное искусство».

Националистический литературно-критический дискурс не только широк по своему спектру, от «ультра» (фашистского) до «мягкого» (умеренно-патриотического) варианта, но эти варианты взаимозаменяемы: многое, если не все, зависит от места высказывания (и от литературного окружения на данный момент). Спектр – от откровенно черносотенной «Молодой гвардии» до газеты русских писателей

«День литературы», в которой не брезгуют печататься критик Лев Аннинский и букеровский лауреат Олег Павлов. На самом деле и там пафос хоть и размыт (разнообразными пятнами и вкраплениями, вплоть до воспроизведений стихов О. Мандельштама, А. Ахматовой, И. Бродского, Б. Пастернака, Н. Гумилева), но все тот же, ксенофобский, отделяющий «газету русских» от прочих «нерусских».

4

Как же случилось, что ксенофобия и национализм обрели светский лоск? Перешли из маргинального положения в мейнстрим, потеснив и вытеснив прекраснодушную толерантность? Только ли из-за равнодушия и попустительства либералов, занятых в последние годы чем угодно, только не повседневной и трудной работой модернизации общественного сознания?

Дело не только в равнодушном развороте – спиной к «любым патриотам» – на 180°. (Либералы-то спиной, а СМИ поворотились лицом – надоели, мол, вы со своей риторикой, нам остренького подавай.) Дело еще и в том, что литературный националистический дискурс, во многом сегодня совпадающий с новоимперским политическим дискурсом современной российской власти, не только развивает патриотическую риторику, но и пытается экспроприировать саму культуру. Не только присваивает себе знаки и символы, но и кладет лапу на «тексты». Много и хорошо в отличие от либералов работает, в том числе и в провинции, в том числе и расчесывая ее, провинции, провинциализм, уверяя, что отсталость и есть достижение.

«Лютые патриоты» сидели, забаррикадировавшись на своем Комсомольском проспекте, и ни на что хорошее уже не рассчитывали. «Страдали, пили, плакали и матерились», как сказано афористичным С. М. Казначеевым. Но, протрезвев, взялись с мутными с похмелья глазами за ум и расширяли свою «территорию» поелику могли. Право слово, ими нельзя не восхититься. Что до либералов… Тоже ведь каждую дрянь, выходящую из-под «либерального» пера, превозносили (и превозносят) до небес. Если свой Пупкин – он мастер псих, прозы и наст, поэт; если Пупкин чужой, антилиберальный, то полное г. Все как у «лютых патриотов», только наоборот: где у одних лево, у других – право.

И если Архангельский, Познер и Ерофеев теперь зовут Проханова на передачу, то я их понимаю.

Нет, это не «лютые патриоты» победили, – это проиграли «лютые либералы». Никогда бы этого не случилось, если бы на стороне последних были широта, самокритичность и самоирония.

Но чего нет, того нет…

По ту сторону вымысла

Отношение к тексту – как к fiction

или как к non-fiction – решается не жанровым чутьем, а миросозерцанием. Атеисты воспринимают Библию как сказку, фикцию, fiction, верующие – как Священное Писание, non-fiction, отсюда проистекает и все дальнейшее расхождение между ними.