Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Один из лучших русских прозаиков вот уже пятнадцать лет живет в Цюрихе, и зовут его Михаил Шишкин. Времена политической эмиграции русских писателей прошли – Шишкин оказался в Швейцарии по любви к гражданке этой страны.

Летом в литературном журнале «Знамя», где я работаю, был напечатан его роман «Письмовник». И теперь – вышел отдельной книгой.

Михаил Шишкин – писатель не для всех. Не скажу – для избранных. Но его проза апеллирует к глубокому читателю. Читателю, который задумывается.

Это – неторопливое, отчасти могущее показаться старомодным письмо.

И одновременно – очень современное.

«Письмовник», как, видимо, всем понятно из названия, – роман в письмах.

Переписываются он и она.

Ее зовут Саша, его – Володя.

Переписка длинная – длиною чуть ли не во весь XX век, хотя Саша и Володя как были, так и остаются молодыми, проходя через все перипетии этого ужасного века в одном и том же возрасте.

В начале романа – это фактически наше время. По всем упоминаемым деталям – конец XX века: стиль общения у них вполне молодежный. Язык молодежной субкультуры как бы вмешан в их – все-таки письменную – речь.

И вдруг, практически без швов, не знаю уж, как Михаил Шишкин этого достигает, – сам тип повествования, нарратив меняется и перебрасывает тех же героев в начало XX века. При этом их идентичность сохраняется: читая, веришь, что Саша – это Саша, а Володя – тот же самый Володя, хотя в совершенно других обстоятельствах места и времени. Остается тот же самый психотип, та же личность, с теми же реакциями.

В Первой мировой войне, на фронте. Даже раньше (в историческом времени, открывшем XX век для России) – в русско-японскую войну 1904–1905 годов. Во время революции – ее в гражданскую войну переносит эта переписка.

Она продолжается в самое сталинское время – в 30-х годах.

Не изменяя не только друг другу, но и самим себе, герои проходят сквозь эпоху. Потом через другую.

В роман инкрустированы поэтичные, лирические фрагменты.

«Вышла пройтись, – пишет героиня. – Смотрю, трамвайные рельсы идут к невидимому гвоздику, на котором держится мир. И вдруг так отчетливо увидела: от всех предметов тянутся к той же точке схода линии, будто нити. Вернее, будто туго натянутые резиночки. Вот всех когда-то разнесло – и столбы, и сугробы, и кусты, и трамвай, и меня, но не отпустило, удержало, и теперь тянет обратно».

Через все письма проходит мотив обнажения – наготы. Между Ним и Ею есть взаимная беспредельная откровенность – физическая, даже физиологическая, и душевная. Сближение их (по их воспоминаниям) начинается с обнажения, пред стояния друг перед другом нагими.

Плоть – наощупь.

Рыбки – скользкие, птичка – взъерошенная; человек – гладкокожий. И пытается вырваться из хватающих его цепких лап болезни и смерти: «Всякое живое существо и всякая вещь вырывается и визжит».

Шишкин конструирует слово «нагомудрие». «Помнишь, царь Давид пришел в купальню и увидел, что он гол и нет ничего». Так и человек в романе: молодой и сильный, или слепой, глухой, наг – и нет ничего.

В романе много плоти – не только в эросе, но в крови, в страданиях, в смерти.

Герои в течение переписки так и не встречаются – они только переписываются.

Меняется их окружение, их профессиональные занятия, – меняются профессии их родных, причудливо меняется состав их семей.

Вот отец героини – как она его описывает – дирижер, а на следующей странице того же письма он полярный летчик. Роман населяется и перенаселяется персонажами. Появляются и исчезают люди, крутясь ветром в виражах русской истории, но автору легко, он эти постмодернистские виражи проходит с явным удовольствием. Он от «сталинской» стилистики (в речи военачальника) переходит – без швов – к военной речи XVIII века, чуть ли не к эпохе Павла Первого, а затем опускается к Чингисхану, впрочем, возвращаясь опять к советскому дежавю. «Подумал, что секрет дежавю, наверно, заключается в том, что в книге бытия все это написано, конечно, только один раз. Но оживает опять, когда кто-то снова читает ту страницу, которая уже была когда-то прочитана».