Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

А вот если не о России, а об Америке – времен Великой депрессии 1929 года. Экономический и финансовый спад по-страшней сегодняшнего, тем более существенный на фоне тогдашнего уровня бедности в США. Американские мастера культуры ответили на кризис двояко. Фицджеральд писал в 1929-м Хемингуэю: «…Мы ведь жили все время на предельной скорости, все время в поисках самой веселой жизни, какая только возможна». «Отзвуки века джаза» и «Ночь нежна», «Фиеста» и «Снега Килиманджаро»; Фицджеральд и Хемингуэй, Фолкнер и Стейнбек – ничего поднимающего тонус и настроение. Печальные, можно даже сказать депрессивные писатели. А что сделали так называемые «писатели Голливуда»? Предложили совсем иное: антидепрессант в виде кино. (Конечно же, не Орсон Уэллс с «Гражданином Кейном».) Посредством кинофабрики народонаселению внушался оптимизм одиночки, преодолевающего все трудности. В то же время человек рефлексирующий и, соответственно, читающий получал инъекции совсем иного, противоположного толка. И депрессивную, и антидепрессивную таблетку изготавливали интеллектуалы, нередко те же самые: как Фицджеральд, так и Фолкнер на Голливуд тоже успели поработать. А изживал этот голливудский рай в себе Фицджеральд через роман о продюсере «Последний магнат». Он не успел дописать роман – умер от алкоголизма. Так действуют технологии работы «мастеров культуры» в эпоху крушения иллюзий и великих депрессий.

Не знаю, как сегодня дело обстоит с кинематографом в целом. Но вижу, что депрессия есть, может быть, подавляющая из эмоций в современной словесности. Показательно и то, что одним из ведущих и притягательным для серьезных писателей жанром вот уже несколько лет остается антиутопия – и никуда она не уходит, а только усиливается. Антиутопический гнет усугубляется – перечислять имена и названия, я полагаю, нет нужды. Любопытно, что к этому жанру приникают мастера, разделяющие не просто разные – противоположные художественные стратегии: Владимир Сорокин и Дмитрий Быков, Ольга Славникова и Виктор Пелевин, Александр Кабаков и Анатолий Королев. Чем больше и активнее начальники убеждают (а ТВ зомбирует) страну в том, что всё в порядке, а будет еще лучше; что мы всех победили; что Россия встала с колен; что кризис – это в Америке; что США еще раз подтвердили, что заразные и мы можем от них инфицироваться, но броня крепка, финансы наши тоже, вот перейдем на юань, а лучше на зайчики, и всё у нас получится, – тем в большую депрессивность впадает искусство. Разумеется, не массовое. Массовое продолжает размножаться и старается веселить почтеннейшую публику изо всех сил: к сожалению, своих «голливудских писателей» у нас пока не оказалось. Вместо них имеем одного Задорнова – но ведь и он засерьезничал и занялся в последнее время нац. идеей. Еще о литературе: если не антиутопия, то экзистенциальное отчаяние. Смех-то он смех и у Кибирова, ирония у Лосева, сарказм у Гандлевского, но как-то все выходит не смешно, а безнадежно. Не смех, а содроганье. А тут еще Оскар Рабин с новой выставкой на Крымском Валу, с его бараками, пейзажами, портретами, инкрустированными в невообразимое и непреодолеваемое месиво – и это наша почва и судьба. Из последнего монолога Сони («Дядя Ваня»), который цитируется в финале «Бумажного солдата», слова о «небе в алмазах» выкинуты. Их произносить сегодня – после утрат стольких иллюзий – без фальши невозможно. Да, кстати: мейнстримный и благополучный Карен Шахназаров снял Чехова, и не что-нибудь, а «Палату № 6».

На открытие сезона

Хорошо купить новое платье к новому сезону. Еще лучше, если это не новое платье короля, под внимательным взглядом расползающееся, как вчерашняя газета под унылым осенним дождем. И в новых телепроектах, и в новых журналах, и в новых программах чувствуется усталость. Одни и те же ведут разговор о том же самом и о тех же самых. Увидев вдохновенные лица Михаила Леонтьева, Виталия Третьякова и Наталии Нарочницкой, зритель все понимает заранее.

Не так ли обстоит дело и с новыми литературными изданиями и их авторами, которые никак не могут избавиться от обсуждений советского? Впрочем, бывает по-всякому: открыла же новый сезон парижская Гранд-опера «Евгением Онегиным» в постановке Дмитрия Чернякова, очистившего оперу не только от патины – от паутины.

В то время как телевидение четко определило свою целевую аудиторию, литература как институт встряхивается и охорашивается, оглядываясь вокруг. Хочется помечтать: чем площе экран ТВ, тем лучше для книг и журналов. Чем грубее нажим на мозги, тем отборнее аудитория читающих. Чем сильнее агитационная линия, тем объемнее пространство, оставленное для рефлексии. Чем упрощеннее язык пропаганды, тем, соответственно, сложнее может и должен быть язык изящной словесности.