Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Михаил Шишкин пришел к нам в редакцию пятнадцать лет тому назад – принес рассказ «Урок каллиграфии», который был быстро напечатан. Ему присудили одну из ежегодных журнальных (по итогам года) премий – «Дебют в журнале». Потом он принес роман, тщательно стилизованный под прозу XIX века, золотую русскую прозу. Особого успеха этот роман не имел. Через пять лет Шишкин написал новый, большой и сложный роман, многослойный, как торт «Наполеон», – «Взятие Измаила». Этот роман получил премию «Русский Букер» как роман года. Россия не Англия – престижные премии на тиражах не отражались. Но Шишкин стал писателем, имя которого широко известно в узких кругах. И только следующий роман, «Венерин волос», перевел его в другую категорию. Роман получил 3-е место на конкурсе «Большой книги», автору дали премию, что-то около 40 тысяч долларов, он в это время жил уже в Швейцарии (кстати, там он по-немецки, которым владеет очень хорошо, недаром работал учителем немецкого в московской школе, написал книгу «Русская Швейцария» о русских писателях Герцене – Толстом – Достоевском, их путешествиях в Швейцарии).

Спектакли по сложной и многосоставной книге «Венерин волос» сейчас идут в Москве на сценах двух театров. Шишкина вдруг узнали и оценили потенциал его прозы. Из разряда предыдущего он перешел в разряд модных писателей.

Модных, конечно, в интеллектуальных кругах.

Но и это совсем неплохо!

Он приезжал в Москву из Цюриха на презентацию «Письмовника». Презентация проходила в московском литературном клубе «Дача».

Пришел знающий и очень правильный народ. Понимающий цену слова.

В наших интеллектуальных кругах есть разделение по принципу: если ты постоянно живешь и пишешь не в России, то какой же ты русский писатель?

На эти упреки (а их хватает в нашей прессе) Михаил Шишкин отвечает: моя родина – русский язык, который вы – тут – портите (и это правда! – Н. И. ), а я – там – спасаю и сохраняю.

Неслучайно, конечно, свою швейцарскую жизнь Шишкин начал с книги, переосмысляющей факты жизни русских писателей от Женевы до Базеля.

Федор Достоевский похоронил свою маленькую Сонечку в Женеве… А Лев Толстой провел в Люцерне кризисное для своего становления как писателя время.

А Гоголь, живя в Риме, писал «Мертвые души». О чем свидетельствует доска на доме, где он снимал квартиру, и доска в кафе.

И, может быть, если бы он не покинул свою любимую, гостеприимную, теплую и солнечную Италию, не вернулся бы в дышащую холодом Россию, – читатель имел бы и другие, ненаписанные книги Гоголя.

Ничего не хочу сказать против тех, кто, как и я, ваша покорная слуга, остается, живет и пишет в России. Но я выступаю решительно против дискриминации тех, кто за пределами России пишет на русском языке лучше многих из тех, кто внутри. И кто, как это бывает, увы, командует литературным парадом и лезет в первачи – не талантом, так литературным менеджментом.

Но и Шишкин, разумеется, никакое не правило, а исключение, потому что графоманов, живущих вне страны и пишущих на русском, не меньше, чем в России. Общий уровень письма, как говорят, общая «температура по больнице», – слабенький.

Однако настоящее – и стоящее – всегда исключение из общего уровня.

Что здесь – что там.

Синдром Елизарова

Михаил Елизаров вошел в зал торжественного букеровского обеда в подтяжках и высоких армейских башмаках, демонстрируя вызов собравшимся, которые в «бабочках». Которых сразу и поправил (ввиду неправильного к нему обращения) – не господин, мол, а товарищ.

В этом награждении я, в отличие от коллег, не вижу ничего, вызывающего «нервный протест». Собственно говоря, что нового заявлено решением жюри, которое только человеку, от литературы далекому, может показаться нестандартным? Проза Елизарова вялая и грубая одновременно? Да. Он хочет казаться брутальным? Ну и пусть его. В издательстве «Ad marginem» уже запускали серию советского трэша, а здесь о нем, о трэше, и вокруг него склубилась целая поэма. Это такой симптом времени – когда ни Владимир Сорокин, ни, упаси боже, Виктор Пелевин, я уж не говорю об Эдуарде Лимонове, – именно эпигон, а не лидер срывает банк.

Корни происшедшего, в отличие от поверхностных, явных смыслов, находятся на исторической глубине. Там, где роет носом трэшевую землю соцреализма вышеупомянутый букеровский лауреат (вымышленно-обобщенное литнаследие выдуманного советского писателя Громова, 1910–1981). Корни в том восторге, с которым советская аэропортовская интеллигенция бросала в воздух свои либеральные чепчики при появлении первых ароматов деревенской прозы. Будь проще, и к тебе потянутся, – нет, будь грубее, наступай, желательно сапогом, на больное место, и тебя приветят. И даже ахнут. Сначала будет немножко больно, зато потом – приятно. Таким манером открывались дубовые аэропортовские двери для «деревенщиков».