Русский мат. Антология. Для специалистов-филологов. 1994

Вот так оценивает феномен русского нелитературного словоупотребления Н.В.Гоголь, христианин и славянофил, и вместе с тем необыкновенный мастер «карнавальной» феерии, тонко чувствующий и распознающий ее не только в словесном, но и других видах творчества. Откроем «Русские заветные сказки» А.Н.Афанасьева и еще раз убедимся в правоте Н.Го-голя. Тексты этих сказок, так похожих на современные эротические анекдоты, дают нам большой материал по функционированию ругательств. Отметим, что употребление матерных выражений здесь не случайно, оно намеренно, семиологически значимо. Вот что пишет известный ученый и собиратель фольклора

А.И.Никифоров: «Сказочник, рассказывая самую приличную сказку, вдруг, без всякой причины в какой-нибудь острый момент ввернет известное ругательство или неприличное выражение. Делают это нечасто и только взрослые исполнители. Для чего? Случаи, которые мне пришлось наблюдать показывают, что здесь цель у сказочника чисто эстетическая, украшение данного места рассказа, как бы странным ни показалось с первого взгляда такое утверждение». И далее продолжает: «специальное значение эротика имеет в присказке. Присказка в большинстве случаев неприлична... Сказочнику нужен трамплин, известный переход к сказке, но подход, который бы захватил слушателей»³.

Таким образом, мат в отдельных случаях может выполнять и эстетические функции, т.е. служить в тексте пограничным сигналом, который позволяет участникам речевого акта переключиться, выйти на другой уровень абстракции, стать участниками той карнавальной мистерии, которую одни считают кривым зеркалом, а другие — единственно прямым, отражающим «кривую рожу». Если понаблюдать за употреблением матерных слов в тексте сказки, можно заметить, что довольно часто на их месте встречаются эвфемизмы, контекстуальные замены, что неслучайно; беспорядочное повторение лишает слово той красочности, эмоциональности, которой оно обладает. В присказках же, пословицах и поговорках нейтральные, сглаживающие восприятие фразы замены отсутствуют, так как цель этих речений другая — дать верную, точную эмоциональную оценку какому-либо факту. Приведем некоторые примеры: присказка—«Не насытится никогда око зрением, а жопа бздением, нос табаком, а пизда хорошим елдаком: сколько ее ни зуди — она, гадина, все недовольна»*’, первая частушка цикла — «Начинаем веселиться начинаем песни петь, для начала разрешите на хуй валенок надеть». Заметим, что подобные озорные фразы часто начинают вполне безобидные сказки или циклы частушек. В своей статье «Эротика в великорусской сказке» А.И.Никифоров приводит следующее свидетельство от XVII в. иностранца Олеа-рия о том, что русские часто «говорят о сладострастии, постыдных пороках, разврате и любодеянии их самих или других лиц, рассказывают всякого рода срамные сказки и тот, кто наиболее сквернословит и отпускает самые неприличные шутки, сопровождая их непристойными телодвижениями, тот и считается у них лучшим и приятнейшим в обществе»³.

Как известно, в ранние периоды существования русской государственности, языковая ситуация определялась принципом одновременного функционирования двух языков в строго закрепленных для каждого из них ситуациях: язык церковно-славянских памятников, употреблявшийся в роли литературного, строго нормированный на уровне лексики, и служащий в обиходе, сохранившийся в языке юридических документов, частной переписке древне- и старорусский язык. До определенного периода оба эти языка сосуществовали в разных нишах и не пересекались.