Русский национализм и национальное воспитание

«Русская нация – необыкновенное явление, – говорит Ф.М. Достоевский, – в истории всего человечества. Характер русского народа до того не похож на характер всех современных европейских народов, что европейцы до сих пор не понимают его и понимают в нем все обратно. Все европейцы идут к одной и той же цели… Но все разъединяются между собою почвенными интересами, исключительным друг к другу до непримиримости и все более и более расходятся по разным путям. Идея общечеловечности все более и более стирается между ними. В русском характере замечается резкое отличие от европейского, резкая особенность, – в нем по преимуществу выступает способность высоко-синтетическая, способность всемирности, всечеловечности. В русском человеке нет европейской угловатости, непроницаемости, неподатливости. Он со всеми уживается и во все втягивается. Он сочувствует всему человеческому, без различия нации, крови и почвы. Он находит и немедленно допускает разумность во всем, в чем хоть сколько-нибудь есть общечеловеческого интереса. У него инстинкт общечеловечности. Он инстинктом угадывает общечеловеческую черту даже в самых резких исключительностях других народов, тотчас же соглашается, примиряет их в своей идее, находит им место в своем умозаключении и нередко открывает точку соединения и примирения в совершенно противоположных, сопернических идеях двух различных европейских наций, – идеях, которые сами собою, у себя дома, еще до сих пор у себя, к несчастью, не находят способа примириться, а может быть, никогда и не примирятся».

Мы должны преклониться пред народом и ждать от него всего: и мысли, и образа; преклониться перед правдой народной и признать ее за правду.

Обращаясь к нашим предкам, скифам, сарматам и славянам, мы видим, что они были воинственны, храбры, бесстрашны и неотразимы, но такими они являлись не в силу алчности и побуждения к грабежу, а просто из молодечества и прирожденной отваги. «Не для добычи и не для власти стремятся они к завоеваниям, – говорит Хомяков[69]. – Не требуют они ни золота, ни земли, ни рабов. Власть их кротка, оброки легки. Они ищут победы не для плодов ее, а для того, чтобы побежденные признали их превосходство в боях. И эту жажду славы, рыцарскую, бескорыстную, встречаем мы при самых первых началах истории в племени, которого грубые нравы не озарились еще ни слабейшим лучом просвещения».

При таком бескорыстном стремлении к победе и славе русский народ обличается вместе с той необыкновенной скрытностью и даже излишней стыдливостью. Он не станет важничать и бахвалиться, а скорее станет себя осуждать. «Мы не отвергаем способности самоосуждения, любим ее и признаем ее за лучшую сторону русской природы. За ее особенность, за то, что ее на Западе нет» (Ф.М. Достоевский). Притом что мы сознаем в себе силу и мощь, у нас нет щепетильности и обидчивости. Мы веруем в силу русского народа не менее, чем кто бы то ни было. Вместе с тем «в Русском человеке видна самая пылкая способность самой здоровой над собой критики, самого трезвого на себя взгляда и отсутствие всякого самовозвышения, вредящего свободе действия».

Русскому чужды насилие, наглость и нахальство. Он долго бывает сдержан и осторожен, но когда он сознает свою силу и решится на действие, то удержу его решимости нет предела. «В лице Петра I мы видим пример того, на что может решиться русский человек, когда он выживет в себе полное убеждение и почувствует, что пора пришла, а в нем самом созрели и сказались новые силы. И страшно, до какой степени свободен духом человек русский, до какой степени сильна его воля!..»

В силу исторических обстоятельств русские намного отстали в своих знаниях от Запада, – в силу тех же обстоятельств русский народ нес великую тяготу рабства. И то и другое поставило русских в фальшивое положение по отношению к иностранцам. Русский как бы стесняется и, с одной стороны, держит себя слишком сдержанно и приниженно, а с другой – боится показаться ниже, чем он есть. Это вынуждает его казаться иным, толкает на лесть и заставляет молчать, когда ему говорят нелестные слова о нем и его Родине.

Нет слов, в это время он сам себя стыдится и осуждает, но у него не хватает силы духа защитить свое личное достоинство и честь своей Родины. Гражданское самосознание и сознание своего достоинства у нас слишком еще низки, что является, естественно, последствием нашего многовекового рабства. Это влечет за собой, естественно, недостаточное уважение в другом человеке человека. Недостаточное исполнение своего долга и даже недостаточное уважение к чужой собственности. Многовековые сатрапы и многовековые рабы дали потомков с атрофированным чувством долга и собственности. Одни потому, что имели рабов, всецело им принадлежавших, другие потому, что были рабами и составляли чужую собственность.