Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

После 1500 г. европейские общества начали экспансию по всему свету — часто с разрушительными последствиями, особенно для обществ, находившихся за пределами Евразии или устроенных менее сложно. То, что в современном мире мы называем глобализацией, является лишь продолжением процессов, описанных мной начиная с поздней Античности. Обезличенные институты, такие как представительные органы власти, университеты и системы социальной защиты, которые эволюционно сложились в Европе (до эпохи Просвещения), экспортировались и распространялись среди других популяций. Часто, особенно в безгосударственных прежде обществах, нововведенные институты не «соответствовали» местным культурно-психологическим особенностям, что приводило к плохой работе государства, экономики и гражданского общества. А это сплошь и рядом вело к растущей бедности, коррупции и нехватке продовольствия, а также к гражданским войнам между кланами, племенами и этническими группами. Многие политологи не замечают таких проблем, потому что имплицитно предполагают, будто психологические характеристики везде одинаковы, или считают, что они могут быстро измениться и приспособиться к новым формальным институтам. Но если характерные для популяции религия и основанные на родстве институты не перестраиваются снизу доверху, она застревает между институтами «низшего уровня» вроде кланов или сегментарных родословных, толкающих ее в одном направлении, и институтами «высшего уровня», такими как демократическая форма правления или обезличенные организации, которые тянут ее в другую сторону. Верен ли я своим родственникам во всем или следую обезличенным правилам обобщенной справедливости? Возьму ли я на работу своего шурина или человека, наиболее подходящего для этой должности?

Этот подход помогает понять, почему в одних странах «развитие» (то есть принятие институтов, характерных для обществ Запада) шло медленнее и тяжелее, чем в других. Чем больше популяция зависела (или зависит) от основанных на родстве и связанных с ним институтов, тем болезненнее и труднее идет ее интеграция в обезличенные политические, экономические и социальные институты, эволюционно сложившиеся в Европе на протяжении II тыс. н. э. Рост вовлеченности в работу этих обезличенных институтов часто означает постепенное исчезновение сетей социальных связей, некогда сплачивавших, опутывавших и защищавших людей, под воздействием урбанизации, глобальных рынков, светских систем социальной защиты и индивидуалистических представлений об успехе. Люди сталкиваются не только с экономической неустроенностью, но и с утратой смысла, извлекаемого из своей роли узла в широкой сети межличностных отношений, простирающейся в прошлое (к предкам) и будущее (к потомкам). В ходе этой социальной и экономической реорганизации видоизменяется природа человеческого «я».

Конечно, европейское господство, колониализм, а теперь и глобализация — сложный процесс, и я не привлекаю здесь внимания ко вполне реальным и повсеместным ужасам рабства, расизма, грабежа и геноцида. Этим темам посвящено множество других книг. Здесь я хочу сказать, что, поскольку адаптация человеческой психологии является культурным процессом, идущим на протяжении многих поколений, масштабные социальные преобразования, подобные тем, что связаны с глобализацией, обязательно ведут к противоречиям между новыми институтами или практиками и культурно-психологическими особенностями людей, тем самым больно задевая их ощущения личной идентичности и осмысленности жизни. Это может происходить даже в отсутствие вышеупомянутых ужасов и продолжаться еще долго после их окончания.