Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Кальвинисту из эгалитарных Нидерландов эта избирательность наверняка казалась особенно несправедливой. Блейк ворчал, что Филби и Блант избежали наказания отчасти потому, что оба были англичанами, и, кроме того, членами истеблишмента, хотя, казалось бы, с точки зрения британцев заслуживали за свои деяния большего, а не меньшего порицания. Я же, с другой стороны, не принадлежал к истеблишменту, был иностранцем и, следовательно, легко становился козлом отпущения[545].

Надо признать, что один ключевой пункт Блейк упускает: сам он во всем сознался полиции, а Филби был для этого слишком хитер. «У Блейка сдали нервы», — говорил Эллиотт[546]. Поэтому британцам было проще привлечь его к ответственности. Однако Филби частично признался, сказав Эллиотту, что некоторое время занимался шпионажем в интересах Москвы. Друзья встретились в последний раз в Бейруте, за ужином в ресторане Chez Temporel, и, когда вышли в туалет, Филби передал Эллиотту стопку машинописных страниц с признанием, где перечислялись некоторые его прегрешения[547]. Несмотря на это, Эллиотт дал Филби шанс сбежать.

Бланта и Кернкросса тоже не предали суду после их признательных показаний. Возможно, по сравнению с Блейком они нанесли меньший ущерб, но определить это должен был суд. Действительно, создается впечатление, что истеблишмент — и, в частности, Уайт, настоявший на суде над Блейком, — обошелся с голландско-египетским полуевреем суровее, чем с британскими изменниками из высшего света. Пинчер пишет: «И в МИ-5, и в МИ-6 офицеры… рассказали мне, что он [Блейк] был „настоящим аутсайдером, к которому коллеги испытывали сильнейшую неприязнь“, и что в этом и крылась причина, по которой в службах не предпринималось никаких внутренних мер, чтобы уберечь его от суда»[548].

Несомненно, классовое устройство Великобритании Блейку претило. Но советским шпионом он стал не поэтому. Вплоть до 1951 года, когда он решил стать агентом КГБ, Британия просто не играла никакой особенной роли в его жизни. До этого его отношения с ней были неблизкими, но доброжелательными. «Отец привил мне глубокое уважение и восхищение» к Британии, писал Блейк. Он восхищался силой духа британцев во Второй мировой войне, а потом полюбил Кембридж. Наверное, он наслаждался игрой, в которой усвоил местный аристократический выговор и готовил нижние слои британского истеблишмента к службе в СИС. В Корее он прекрасно ладил со своими британскими товарищами по плену. Вообще тремя невольными наставниками его обращения к коммунизму стали консерваторы из британского высшего света: Элизабет Хилл в Кембридже, Вивиан Холт на ферме в Северной Корее и Кэрью Хант, теоретик СИС, чей справочник «Теория и практика коммунизма» пошатнул взгляды Блейка.

Блейку Британия нравилась, несмотря на ее снобизм. Однако дальше этой симпатии его чувства к ней не заходили. Он так и не стал ее патриотом. Он был роттердамским кальвинистом, преданным своей матери-голландке и королеве Вильгельмине. Ему исполнилось уже четырнадцать, когда он впервые ступил на британскую землю на пути из Каира в Роттердам[549]. До того, как стать штатным сотрудником СИС, он прожил в Соединенном Королевстве «на тот момент всего год или полтора за всю свою жизнь», подчеркивал Хатчинсон на суде. Блейк, продолжал он (пытаясь объяснить и таким образом смягчить его предательство), «не был связан с этой страной ни рождением, ни воспитанием, ни традициями, ни образованием»[550]. Патриот Дональд Маклин испытывал муки совести за шпионаж против Британии[551]. А Блейк — нет. Отличительным признаком его иностранного происхождения было то, что всю свою жизнь он называл британцев «англичанами». Единственное, что в нем было британского, — это фамилия, которую он взял в двадцать с чем-то лет.

В общем, британский истеблишмент, наверное, и правда обходил Блейка стороной, но тот и сам не горел желанием туда попасть. Когда мы сидели на диване у него на даче, я спросил, проще ли ему было предать Британию, не будучи ее патриотом. «Думаю, да», — ответил он[552].

А смог бы он предать Нидерланды? «Не знаю, — сказал он, — но вряд ли. Я был настоящим оранжистом»[553].

Сталкивались ли когда-либо его сыновья в своей жизни с какими-то последствиями его измены? «Нет», — ответил Блейк.

На них это никак не сказалось. И когда они бывали здесь [в Москве], их никогда не расспрашивали ни о том, чем они здесь занимались, ни обо мне. В этом отношении, разумеется, англичане уникальны: они не винят детей за деяния отцов. Да и моей матери тоже не причиняли никаких неудобств.

Блейк видел в этом британский принцип игры по правилам. «Это английское качество. Безусловно. И я его ценю»[554].

Позже в ходе нашего разговора, отлучившись в ванную, он вернулся с новой мыслью: