Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Блейк рассказывал Олинку, что в ИМЭМО отличал один недостаток, свойственный всей советской системе: «Работали очень мало». В институте было три рабочих дня в неделю. Еще так называемые «библиотечные дни», отведенные для чтения по работе, «но, разумеется, использовались они не для этого», говорил он. Большая часть официальной рабочей недели проводилась в «бесконечных разговорах о политике, о жизни. Это очень по-русски». Люди постоянно болтались на перекуре в коридорах. Появление на свет ребенка или любой другой торжественный повод отмечался водкой.

О том, насколько мало работали, Блейк рассказывает, вероятно, апокрифическую историю, когда институт посетила японская делегация, члены которой сказали: «Мы очень сожалеем, что, будучи иностранцами, не можем присоединиться к вашей забастовке». Советские работники отлынивали от своих обязанностей, так как знали, что уволить их не могут. «Это одна из причин отставания системы: людям просто недоставало усердия», — отмечал Блейк[823].

В глубине души он критически относился к СССР, но открыто выражать свое мнение не мог. Он смело заявил о своем неприятии военных действий СССР в Афганистане во внутренних документах ИМЭМО, но не в официальной печати. Для советских журналов его материалы о Ближнем Востоке были написаны в слишком свободной манере. Черкасов говорил: «Русским языком Блейк овладел, но вот „птичий язык“ советской печати оказался ему не по силам»[824].

В частной жизни Блейк и Маклин часто обсуждали их общую мечту о коммунизме с человеческим лицом. Блейк считал, что у Маклина «имелось свое представление о коммунизме. Это был не местный коммунизм, потому что он не был со всем этим согласен. Он был коммунистом-идеалистом». Далее Блейк добавлял:

Я до сих пор убежден, что коммунистическая система лучше для всех, но ее нельзя насаждать насилием и расстрельными командами. Я думаю, большинство людей должны сами прийти к выводу, что коммунистическая система справедливее и эффективнее. Я до сих пор так считаю, но потом кто-то говорит: «Ну, это утопия, это невозможно». Но я уверен — я не знаю, сколько на это потребуется поколений, — что большинство людей придут к выводу, что эта система лучше. А те, кто будет против, должны оставаться на свободе, их нельзя принуждать или расстреливать[825].

Когда на место Брежнева в 1982 году пришел Андропов, Маклин надеялся, что «этот пожилой джентльмен» займется «более реалистичной политикой, более созвучной истинным коммунистическим идеалам, — рассказал мне Блейк. — Разумеется, из этого ничего не вышло, но Маклин этого и не увидел. Он умер до глобальных реформ Горбачева. Он был поистине преданным коммунистом и посвятил коммунизму всю свою жизнь»[826].

Маклин умер в одиночестве, потому что Мелинда с детьми вернулась на Запад. Блейк вспоминал:

Последнее время я бывал у него почти ежедневно. Еще за день до смерти он был на ногах, писал какую-то большую работу. 6 марта 1983 года он почувствовал себя очень плохо, и мы вызвали скорую помощь… В больнице его приняли и отвезли в палату, а я вернулся к себе домой, сказав, что приду его навестить 8 марта. Когда в назначенный день я пришел в ЦКБ, то на проходной не оказалось пропуска на мое имя… Я вынужден был вернуться домой, а на следующий день узнал, что еще 7 марта Дональд умер[827] [828]. В последний день он уже потерял сознание, и с ним никого не было, кроме врачей[829].

Наряду с библиотекой Маклина Блейк получил в наследство старую твидовую кепку своего друга. Она превратилась едва ли не в священную реликвию: Блейк стал считать Маклина «святым»[830]. На похоронах он прочитал — наверное, ошарашив собравшуюся коммунистическую элиту — библейскую притчу о сорока праведниках. Маклин, рассказал Блейк собравшимся, был одним из тех редких праведников, «ради которых и был сохранен наш мир»[831]. После Элизабет Хилл и Вивиана Холта Блейк лишился своего последнего наставника из британского истеблишмента.

Глава 16. Анри Куриэль. Параллельная жизнь

О Блейке часто говорят как о последователе «кембриджской пятерки». И я в этой книге тоже не раз повторял эту мысль. Все потому, что в первую очередь Блейка принято представлять в британском контексте. Сравнение неизбежно способствует тому, чтобы мы ставили его в один ряд с Филби, Берджессом и Маклином.

Однако тут может возникнуть некоторое заблуждение. Блейк сделал такой же выбор, как они, но подтолкнули его к этому совершенно иные обстоятельства. На самом деле его путь гораздо больше напоминает судьбу другого подпольного коммуниста — его двоюродного брата из Египта Анри Куриэля.