Сегодня День рождения мира

На последнем припеве я должен играть на органе, поэтому делаю в быстром движении резкий поворот на 180 градусов и бегу в обратную сторону. Теперь немного кружится голова. Я горжусь своей маневренностью. В первый раз я проделал такой трюк в песне Mein Herz brennt («Мое сердце горит», нем.) и думал, что произвел на публику сильное впечатление. Но не учел одного: в этой части композиции свет прожекторов уходит от меня. Потом, когда я посмотрел видеозапись исполнения Benzin, с трудом рассмотрел себя в темноте сцены. Было обидно. Но, значит, так нужно. Я понимаю: игра света и теней, ярких пятен и темных зон выстраивает на сцене должную атмосферу, задает настроение зрителей, диктует им определенные состояния. И раз меня в какой-то момент затемняют, значит, мой бег с вывертами на дорожке имеет второстепенное значение. Но я не должен халтурить, если меня не видят. Нельзя бежать по дорожке только тогда, когда на тебя направлены прожектора. Публика всегда чувствует подвох. Пауль говорит, что даже в позировании для поясного фотопортрета важно, в какой обуви ты снимаешься. Ее нет в кадре, но по твоему лицу видно, модельные туфли на тебе или шлепанцы.

Тилль выдает последние залпы огня из бензиновой установки, и начинается песня Links zwei drei vier («Левой, два, три, четыре», нем.). «Mein Herz schlägt links…» («Мое сердце бьется слева», нем.) Я задаю своей беговой дорожке самую высокую скорость. «Парень, сегодня ты еще быстрее!» Пот бежит в глаза, и становится так жарко, что меня снова начинает знобить. Для концерта мы специально решили сделать вступление к Links zwei drei vier немного длиннее, так, чтобы публика успела проникнуться ее жестким ритмом и начала хлопать в такт. Сейчас вся группа марширует на сцене. Эта песня всегда имеет большой успех.

Когда мы уже немного поездили с концертами по Германии, у нас появилась мечта сыграть в Америке. Мы тогда полагали, что стали настоящей группой. Мы были известны на родине и пели на немецком языке. Но стремились к большей популярности и хотели получить более убедительное подтверждение нашей профессиональной состоятельности. Вот если бы нас приняли американцы, это бы означало, что мы делали действительно хорошую музыку. Кроме всего прочего, мы чувствовали, что Америка доминирует над европейским музыкальным рынком. Что Америка является ориентиром для всего мира.

Конечно же, никто там не встретил нас с распростертыми объятиями. По правде говоря, нас вообще там никто не ждал, когда мы впервые, на свой страх и риск, летели в Нью-Йорк. Тем не менее мы были в восторге! Мы немедленно забронировали большой номер в отеле Chelsea, тем самым создавая впечатление, будто являемся достойными участниками мирового шоу-бизнеса. Хотя, надо сказать, наше пристанище оказалось далеко не роскошным. Такого номера, что нам предоставили, я не видел больше ни в одной гостинице мира. Наша дверь не только не запиралась на замок, но и вообще не закрывалась, потому что слишком часто подвергалась взломам. К тому же в этом номере, который располагался под крышей на десятом этаже, Сид Вишес то ли убил свою подругу, то ли покончил с собой. Теперь же каждый вечер здесь сидели мы, пили пиво, ели огромное количество еды из пластиковых упаковок и смотрели на небоскребы. Это было здорово! Как такое со мной могло случиться? Я никогда не думал, что это когда-нибудь станет реальностью…

В детстве радио для меня представляло высшую инстанцию в мире музыки. Все, что оттуда исходило, было правильным и достоверным. А иногда из радиоприемника звучали абсолютно потрясающие песни. Мне казалось, что прямо сейчас в студии перед микрофоном кто-то поет, и я слышу исполнителя. Меня это радовало. Я внимал жадно: вдруг хорошая песня больше не повторится? И не подозревал, что где-то там, далеко, просто крутится запись. Много позже мне стало известно, что песни популярных групп можно прослушать с грампластинок. На мой взгляд, они были сделаны для людей вроде меня. А именно для тех, кто не может прийти на концерт. Я ничего не знал о концертах. Иногда по радио называли имена музыкантов, но мне это ни о чем не говорило. Мне казалось, что музыка существовала только за пределами ГДР…

Я безмерно обрадовался, когда впервые увидел выступление какой-то группы на X Фестивале свободной немецкой молодежи. Она была зарубежной. Только спустя пару лет я попал на концерт немецкой группы в Берлине. Мне кажется, это была Reform[95] из Магдебурга[96]. На меня произвели сильное впечатление мощные колонки, что использовали эти ребята. Правда, их музыка не имела ничего общего с тем, что мне нравилось. Но, по крайней мере, Reform была живым доказательством того, что музыканты могут быть и в ГДР.