Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

Вот сколько велика ко мне ненависть и гонение. Не только оне разлучили меня с мужем моим и детьми моими и в письмах столь обидно ругают и притеснении изыскивают, чтоб и у престола ВАШЕГО меня не допустить получить милость, что само так и вышло, что в Сенате дело мое переделали и на Сенат прошения моего, зная мою правость и ВАШЕ милосердие, ни един кабинет-секретарь онаго ВАМ не подал, чтоб я помилована не была от ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. А естли б муж мой был не распутнаго жития и здраваго разсудка, то б он и сам о себе мог просить и стараться по делам своим, а не Василей бы Чагин опекать его, мужа моего. Ни по чему не принадлежащей до него человек раздает имение его по сему делу в подарки и притесняет меня чрез то в том, чтоб я никогда не получала во оном деле законнаго правосудия, где все их коварствы и грабеж имению мужа моего обличится и непристойныя сестры их, княгине Несвицкой, живущей в доме мужа моего, поступка точно докажу и обличу ясными доводы и свидетельствы. Я же врагом мужу моему никогда не бывала, так что и в самой крайности его, когда он содержался в тюрьме, не бросила его и неоднократно утруждала тогда о нем ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО прошением моим. То как же из сего гласнаго и всем публичнаго процесса, зделаннаго мною к благополучию его, мужа моего, может он, Чагин, так тяшко обижать меня и называть врагом мужу моему! Когда я и самую жизнь его у престола ВАШЕГО слезами моими изпросила, что он избавлен от той ссылки, куда ж за то самое преступление сослан товарищ его Афросимов. А совершенной враг его есть она, Несвицкая, ибо вместо того, что я из несчастия составила его благополучие и, живучи с ним 16-ь лет, ничего себе не присвоила, а она напротив из наисчастливейшей жизни ввергнула его в злополучие, разстроила жизнь нашу, преумножила ему пороков, ограбила в два года все его имение себе, погубила детей наших недостойным им воспитанием и зделала их нищими, обобравши отца их. Словом сказать, всего спокойного нашего состояния праху не оставила. Сверх того еще не только меня жестокостию и побоями [его] привела в болезни, но и его чрез невоздержную жизнь и повседневное пьянство довела до паралича и зделала увечнаго, разслабленнаго и дряхлаго и совсем почти в уме помешаннаго человека, в чем ссылаюся на его собственное поданное Сенату прошение, где он пишет о себе, что он стражущий тяшкими болезнями. Со мной же он живучи всегда был спокоен, здоров и благополучен и такое состояние имел, какова нельзя лутче желать было для посредственнаго дворянина, хотя же и тогда по обыкновению он своему обращался в развращенных деяниях, но все то было прикрыто благопристойностию. Следственно, огорчали меня только персональныя его тогда пороки, но наружность наша не разу стройна была в такую гибель и в мучение, как теперь.

Она, Несвицкая, все наше семейство ввергнула в бедственность, в поношение и в разорение. В доме же нашем соделала она без меня сущую бордель всех пороков и развращенностей, окружающих бедных детей моих с самаго их детства, чего оне, насмотревшися, могут всем оным безпудствам заняться и со временем всему тому последуют и будут таковыми же порочными и несчастнейшими в свете людьми, каков распутнейший их отец, а мой муж, которой сам себя пороками своими во всю жизнь губит и безчестит, а с тем наконец зделал несчастливейшими жену и детей своих, предав уже ныне всем страстям своим в необузданную волю. При мне же по крайней мере, как он гнусно и извращено сам себя ни вел, но в доме нашем вся благопристойность была соблюдена, а потому я была спокойна, а дети наши тогда от всех сих пороков были удалены, то хотя бы в них что и природное было к порокам, но, естли б они возрастли при мне, то доброе и чесное воспитание изутребить бы в них могла, пока еще молоды, а теперь, может быть, и самым делом бедны[е] мои дети, по наставлению отца их и княгине Несвицкой, будут таковыми развращенными и порочными, и мне, бедной матери, вместо ожидаемого от них утешения оскорбителями. Но не в состоянии им и себе в том теперь помочь, чтоб охранить их от сей погибели и чтоб поправить их воспитанием, но тем то самым он теперь меня больше всего мучит, что я последней в жизни своей отрады моей лишаюся и вижу вечное з детьми моими несчастие. Чему уже быть теперь с ними хорошему, когда оне возрастут в сущей борделе и в таком сиродстве без призору, в гнусном и в нужном состоянии и займутся к несчастию моему только теми пороками и гнусными деяниями по молодости лет своих, которыя они видят повседневно в доме его, родителя своего, и добраго наставления к познанию честных им правил дать теперь по сиродству их некому. А паче все бедные мои дочери совсем теперь погибли, живучи с таким распутным и порочным отцом их, с наложницею его, княгинею Катериною Несвицкой, которая бы их деянии и мои обиды давно бы доказала, естли б только допущена была до суда с ним, мужем моим, законнаго.