Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

Правительствующий же Сенат изволил видеть то из принесенных жалоб моих, что я не себе имение его прошу во владение, а в опеку оное отдать просила. Равно же и то самое Сенат видел, как из моего прошения, так и из его, Гудовичевых, рапортов, сколько точно им, мужем моим, имения расточено. Что же он, муж мой, оправдывая себя в пороках своих, ложно и показал Сенату, будто б гнев родителя его первоначальной к нему был из-за меня, но вместо того за фальшиво им сочиненной от имени матери его вексель, в чом свидетельствуюся на письмо отца их, имеющейся у меня, [и] на поданное на его в Военную коллегию доношение, в коих он, родитель его, нимало, ни в едином слове меня не упинал. Да и все его сии показании сущея ложь, а подкрепляется теперь только тем самым, что я происками Несвицкой и Чагеных везде утеснена и не дают мне с ним законнаго суда. А по той самой надежде он отважился так дерзко и ложно себя в Сенате оправдать и меня винить тем самым, что он сам соделал. Относительно ж до того показания неправильнаго Сенату, якобы он, любя меня, суда со мною не ищет и покраденныя будто б мною у него брилиантовыя вещи и серебро и протчие, чем клеплит, оставляет он при мне, то суда ему и просить с его стороны не в чим, ни малейшей к пороку и вины моей доказать он не может, а болея отбивает сам от того, чтоб ему не быть нигде судиму со мною, дабы б я не обличила его винности, а мою – тяжкия обиды от него. Брилиантовые же вещи не его были, а мои собственныя, и приборы на 11 000 рублей, но и по научению Несвицкой заблаговременно, живучи еще он со мною обще, обобрал и сильно ограбил, а по разлучении уже со мною и вовсе их промотал и продал, а кому именно, о том и пред судом законным точно докажу.

Да и давно бы все сии его гнусности и законам противныя деянии доказала, если б только до суда законнаго допущена была. Хотя же он, муж мой, в прежних преступлениях своих извиняет сам себя молодостию своею, как есть он ими гласной и усной человек в пороках, но сего бы ему оправдания себе и писать не надлежало, когда и ВАШИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ таковою молодостию его он не извинен тогда, разжалован из вице-вахмистров конныя гвардии в армейския салдаты. Что ж он подводит себя в том Сенату прошении своем под ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИЯ ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА манифесты 1775-го марта 17-го, 1782-го годом августа 2-го чисел[63], но оныя нимало к его оправданию не следуют, ибо по оному 17-го марта указу прощены те, которыя по делам своим уже конфирмованы. Об нем же, муже моем, производился тогда военный суд, почему и по конфирмации ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, как по силе состоявшегося того указа, последовавшей чрез 4-е месяца, в его преступлениях не прощен, а наказан лишением чинов, а помилован он ВЫСОЧАЙШЕЮ МИЛОСТИЮ в том только одном, что избавлен он от принужденной ему ссылке той, куда тогда ж и за то же преступление сослан товарищ его Афросимов. Когда же воспоследовал таковой же ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕЙ 1782-го года манифест, тогда уже он имел чин капитана, то об оном и упоминать ему уже было вовсе не для чего, а надлежало б ему болея пометовать то, что ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАГО об том указа, чтоб тех преступлениев и штрафов ему бы в порок не причитать, никогда он, муж мой, не имел и не имеет. А чрез то и от дальнейших пороков и преступлениев воздерживаться надлежало, помня наказание свое. А он еще б хуже прежняго себя ныне вести и таковому ж вновь наказанию подвергается, каковаго б, как есть он дворянин, устрашается.