Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

Сколь же сильно могущество оных Рубана, Студенка и Глебова, оное я тогда почувствовала, ибо еще до воспоследования по Сенату по делу моему резолюции я знала чрез господина сенатского секретаря Шилта, что в Сенате оные господа дело мое переделывают, чтоб прежде данныя мне сенатския указы уничтожены были. Которой сенатцкой секретарь Шилт, прежде благоприятельствуя весьма мне так, что прислал при письме своем мне черной по делу моему приговор, с котораго его письма прилагаю при сем также копию, а черной приговор у себя имею, хотя за вынесение тайны канцелярской положено по законам весьма тяшкое наказание и смертная казнь, ис чего довольно видимо, сколь он, Шилт, мне тогда при первой начальной прозьбе благодетельствовал, а потому и сказала бы, что я в нем нашла верного благоприятеля. Но потом все сие вышло неверно, когда Чагены прислали сюда, в Петербург дворецкаго мужа моего для старания по сему делу с письмами к вышеписанному Глебову. Которой слуга мужа моего у оного секретаря Шилта, по експедиции котораго наше дело состояло, бывал же то[же] с того уже самого времени. Как он, Шилт, познакомился [с] слугою мужа моего, совсем противу меня переменился и всякое слово в прежде поданных Сенату прошениях моих стал инаково толковать. И наконец того еще и хуже хотел со мною зделать, стремяся меня обмануть в надеянии на свои притво<…>, начал из меня такую интригу весть, сказав мне под видом дружбы своей, что я совсем погибаю: дело, де, твое совсем уже в Сенате испорчено тем, что, де, за мужа твоего множество знатных людей старателей и нет человека из знатных особ, который бы не был ко удовлетворению мужа твоего перепрошен от покровителей его, которых де он довольное число имеет, и так де все господа сенаторы прогневалися на тебя, паче Федор Михайлович Колокольцов и Федор Иванович Глебов за гудовичеву жалобу, как ты с ним дерско поступала и во всем, де, ему, Гудовичу, так поверели, что он на тебя писал, а твоя, де, на него прозьба уничтожена и сочтена за ложную. Кто его с тобою поровняет, ибо он столь знатной человек противу тебя и две губернии ему вверены. Также, де, они, господа сенаторы, теперь и о том узнали, что муж твой прав, а ты из деревни его ищишь ему погибели, почему они, господа сенаторы, и в первых данных по делу твоему столь милостивых указов весьма раскаеваются и гневаются, де, на меня и на обер-секретаря[110], что, де, мы их тогда, сенаторов, к тому тебе милосердию наклонили. А теперь, де, ты спасай себя за гудовичеву принесенную на тебя жалобу, ибо, де, просил он от Сената на тебя о удовольствии не так, как дворенин, а как начальник, и ничем ты сенаторов теперь и никово не умилостивишь, как только одним тем, что скоряе успевай до решения в Сенате дела твоего прошение подать, что ты на мужа твоего нигде боляе не просишь и всю претензию ему оставляешь во обидах твоих, кроме того только, чтоб отдали тебе твоих дочерей. Даст на них муж твой содержание, хорошо, а не даст, ты их и так к себе взять согласися, не требуя на них содержания, они бы, де, совсем и решили. Но я, де, еще остоновил, чтоб дать тебе об оном знать, а как сие дело было в четверг, то еще, де, к понедельнику может сие прошение в подачу изготовить. А естли ж, де, ты к спасению своему не предускоришь зделать то прошение, тогда за гудовичеву жалобу погибнешь. Сенат определит естли не ссылку, то по крайней мере на несколько лет в смирительной дом за преступление твое пред генералом-губернатором. Ты же, де, так бедна патронами, что никто об тебе не просит сенаторов, а самой, де, они тебе ни в чем не верят. Сие дело вам объявил за тайность, чтоб, де, вы сенаторам некому об том не сказывали. Но я ему отвечала, что сумневаюсь, чтоб господа сенаторы делали не по существу оных, а по прозьбам старателей и патронам знатных господ, где они кажется лишнея, без изследования законным и должным порятком вершить оныя нельзя. И ис того видела, что ему желалось устрашить меня тем, довесть до того, чтоб я подала по совету его противу мужа моего таковое в Сенат прошение, что те претензии мои прекращаю. Но я желаю лутче правою умереть, нежели, убояся сих угроз, прежде времени сама себя убить. Ответствовала ему наконец так, что на сие есть к спасению и заступлению всех несчастных правосуднейшая МОНАРХИНЯ, хранительница своих законов. Здесь уже видно, что господин Шилт советовал мне не из дружбы, а условившись с бывшем у него человеком мужа моего. А естли б Шилт[111] не переговорил с присланным от мужа моего слугою, то как бы мог мне советовать, что я могу взять трех моих дочерей, когда бы не был уведомлен, что муж мой мне их отдать согласен? Также, как ему можно было уверить меня и в том, естли я оставлю на муже моем претензию, то Сенат меня помилует и гудовичева прозьба останется на меня не удовлетворенною, хотя гудовичева прозьба совсем к делу нашему не принадлежит? Но можно ль было так уверительно сказать, что Сенат только могу тем умилостивить, естли претензию на муже моем оставила бы, естли б вся машина произшествия ему, Шилтуне, была известна, и что все так уже было тогда ж еще не строено. Я же, уведавши от него, Шилта, о таковом плачевном моем состоянии и приуготовленной мне напасти, тогда же слезно просила, сколько горесть моя о том мне внушила, всех оного департамента сенаторов, а паче обер-прокурора о избавлении меня от сей напасти и малолетных детей моих от веской их гибели, сказав, что все я то узнала от секретаря Шилта. Но ничто их не могло склонить к справедливейшему решению, чтоб я ни лишена была суда законного, чтоб правосудие того, которое прежде дали, не отнимали. И в противность закону по одному делу не делали б указу на указ разнообразного вида. Но за всем тем Правительствующей Сенат всю ту неправость и законам противность исполнил и прежния свои указы отменил и до законнаго суда более сего дела не допустил, да, может быть, и протчие все, что Шилт мне сказывал, исполняли бы надо мною, естли б жизнь и смерть ВАШИХ подданных не состояла под властью закона ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА, что благородной без суда да не накажется.