Серебряный век в нашем доме

Многовариантность Мандельштама усложняет работу текстологов, ибо они порою не знают, что ищут, и не всегда уверены в том, что окончательный текст вообще существовал. В то же время работа становится более тонкой и значительной: каждый найденный ими промежуточный вариант имеет не только академическую, но и чисто литературную ценность, интересен не только исследователю, но и читателю. Задача текстолога – отделить истину от фантазии: варианты и редакции, принадлежащие поэту, от искажений, внесенных переписчиками, даже такими авторитетными и уважаемыми, как его вдова.

Именно это я пытаюсь делать, анализируя корпус стихов, составленный Надеждой Мандельштам и сохраненный моим отцом.

* * *

Вот такими мыслями в первые дни июня 1995 года я поделилась с участниками Третьих международных мандельштамовских чтений в Воронеже, приуроченных к началу ссылки О.М. Высказалась в том смысле, что в королевстве, полученном Н.Я. по наследству, абсолютную монархию не худо бы ограничить парламентом. Позволила себе помечтать о факсимильном издании всего “Рабочего экземпляра” из нашего архива с постраничным комментарием. Привела один из возможных способов проверки достоверности правки при помощи орудий нашего ремесла: анализа ритма, рифм, строфики, продемонстрировав эффективность метода на примере одного стихотворения.

Ничего этого никто не услышал. Услышали: бунт. Неуважение. Поношение кумира. Оскорбление памяти.

Эффект превзошел мои самые сильные опасения. Меня чуть не прикончили. Нет, не иронией, злыми словами, контраргументами – самым вульгарным способом: кулаками. Жуткая картина по сей день стоит у меня перед глазами. Там было нечто вроде сцены, а на ней – кафедра; уважаемый мною добрый знакомый поэт Вл. М. карабкается на эту сцену, сжав увесистые кулаки, и, набычившись, надвигается на меня, а Павел Нерлер, председательствовавший, отважно бросается вслед и мертвой хваткой вцепляется в полу его пиджака. Остальные были незнакомые, с кулаками помельче и потому не такие страшные.

От расправы спас меня билет на поезд в Москву.

Год спустя Марина Соколова, секретарь Мандельштамовского общества, писала мне: “Высказывания, подобные вашим, вошли в обиход, никого теперь не шокируют и крамольными не считаются. Кое-кто даже на вас ссылается. Но редко”.

Только одна страница

Попробуем применить формальный анализ для того, чтобы решить, насколько достоверен приведенный Надеждой Мандельштам текст стихотворения, не принадлежащего ни к “Московским”, ни к “Воронежским” стихам, но хранящегося в том же “Списке Ивича”. Оно удобно для примера и потому, что стоит в собрании особняком, и потому, что целиком записано рукою Надежды Яковлевны. Вот как оно там выглядит:

Развеселился наконец[156]Измерил духа совершенство,Уверовал в свое блаженствоИ2. И успокоился как царь,Почуяв славу за плечамиКогда первосвященник в храмеИ голубь залетел в алтарь.1910? (1909)

Стихи хорошо известные, не раз воспроизводившиеся в печати[157]. В 1990 году, почти одновременно, они появились в двухтомном собрании сочинений[158] и в “Камне”, вышедшем в серии “Литературные памятники”[159], причем в разных редакциях.

В московском двухтомнике, который ссылается на “Собрание сочинений в 3 томах” под редакцией Г.П. Струве и Б.А. Филиппова[160], стихотворение представляет собою одну семистрочную строфу:

Развеселился наконец,Изведал духа совершенство,Испробовал свое блаженствоИ успокоился, как царь,Почуяв славу за плечами,Когда первосвященник в храмеИ голубь залетел в алтарь…

В издании “Литературные памятники” оно публикуется по беловому автографу из архива, хранящегося в Принстонском университете, и выглядит иначе:

Развеселился наконец,Измерил духа совершенство,Уверовал в[161] свое блаженствоИ успокоился, как царь,Почуяв славу за плечами —Когда первосвященник в храмеИ голубь залетел в алтарь.

По сути, перед нами два разных стихотворения, хотя состоят они почти из одних и тех же слов. Первое рисует начальную стадию духовного опыта поэта: “изведал” – то есть “узнал”, “испробовал” – чуть больше, чем “прикоснулся”. Пожалуй, этого недостаточно для грядущего торжества и умиротворения: “И успокоился, как царь”.