Серебряный век в нашем доме

Разбор одной страницы из СИ кажется мне примером того, как можно было бы проанализировать каждое разночтение, предложенное “рабочим экземпляром” Надежды Мандельштам. В идеале хотелось бы видеть его факсимильное издание с подробным постраничным комментарием.

Уход

Задолго до того, когда еще странно и неловко было о том говорить, отец предупредил меня: “Я хочу умереть дома”. В советской России все было трудно, даже вызволить на последние дни из больницы. Но удалось. Отец был дома, в полном сознании, которое затуманилось лишь однажды, накоротко, когда он позвал меня и спросил: “Это ведь рукопись Ходасевича?” В его руке был зажат край белой простыни.

После кончины отца я не сразу набралась мужества раскрыть папку “ВФХ”. Ту, огнеопасную, скучного картона с мягкими шнурками, сначала без всяких знаков, а потом отмеченную литерой “М”, “Мандельштам”, что одиннадцать лет находилась в третьем ящике левой тумбы отцовского письменного стола, содержимое которой ныне, после долгих странствий, покинуло наш континент, чтобы переместиться в подвальные хранилища библиотеки Принстонского университета, я открывала запросто с отроческих лет, поначалу тайком от взрослых, а потом легально на правах законной наследницы – собственноручное завещание Надежды Мандельштам там и лежало, прямо сверху.

Папка Ходасевича была другого обличья, возможно, ему когда-то и принадлежала: благородного вида, тисненая, темно-винного цвета с узором, она не гнулась и с трудом помещалась в скупом пространстве ящика письменного стола, изготовленного на мебельной фабрике советского времени. Такими же несовременными были и страницы – удлиненные, плотные – внутри папки и старинный, летящий почерк на них. Были там и листы с забавным штампом банка на обороте: отец рассказывал, что в нищие годы обитатели петроградского ДИСКа открыли в подвале дома по соседству с Елисеевским залежи таких бланков, несметное богатство для пишущей братии.

Постепенно тексты из папки Владислава Ходасевича обретали жизнь, переселяясь на страницы сначала журналов, позднее – собраний его сочинений. Впрочем, нет, первая, “полуподпольная”, с комментариями, закамуфлированными под интервью, без указания моего имени публикация из архива – два шуточных стихотворения Ходасевича, написанных для моего отца на пари, как раз появилась не в журнале, а в собрании сочинений[168] поэта, вышедшем в 1983 году в американском издательстве “Ардис” под редакцией Джона Малмстада и Роберта Хьюза, которые посещали Москву и которым я вручила копию. Я тогда жутко гордилась своей смелостью: по тем временам печататься за границей было еще небезопасно. А в России все началось с двух скромных колонок в феврале 1987 года, в пушкинском номере “Огонька”[169] – этот журнал в перестроечную пору завоевал необыкновенную популярность: помню длиннющие очереди к газетным киоскам в день, когда он выходил из печати, и традиционные для того времени вопли из хвоста: “В одни руки – по одному!” Мне тоже дали в руки один-единственный драгоценный номер, разрушив честолюбивые мечты о том, как я буду щедро оделять друзей дефицитом. Но, по-видимому, все, кому надо, разжились экземпляром: публикация из отцовского архива – несколько абзацев о Пушкине из не печатавшейся до тех пор статьи Ходасевича “Фрагменты о Лермонтове”, из его записной книжки, из конспектов лекций – была замечена и имела резонанс.

Позднее в том же году, если придерживаться хронологической последовательности, был извлечен и опубликован – на этот раз честь по чести, со вступительной статьей и комментарием – в “Вопросах литературы” текст доклада о Надсоне, прочитанного Ходасевичем 17 января 1912 года в Московском литературно-художественном кружке. Заседания кружка, знаменитые в московских интеллигентских кругах “вторники”, Ходасевич начал посещать еще в гимназические годы. “Сперва нелегально, потом на правах гостя, потом в качестве действительного члена”[170] он регулярно бывал там с 1902 по 1917 год.

В архиве отца хранился беловой экземпляр, 30 страниц большого формата, переписанные частью рукой самого Ходасевича, частью – каллиграфическим почерком Анны Ивановны Чулковой, ставшей вскоре его второй женой. В тексте почти нет исправлений, лишь кое-где на последних страницах несколько строк вымарано, несколько слов вписано на полях. Любопытно, что среди этих немногочисленных вставок – последнее упоминание имени Надсона, словно бы автор заставляет себя и слушателей вернуться к теме доклада, объявленной в названии, но оставленной ради более интересных рассуждений и важных обобщений: тема беседы оказалась шире и значительнее ее предмета, а Надсон явился скорее поводом для разговора, чем его содержанием.

Доклад был напечатан спустя более чем три четверти века после того, как прочитан, и судя по отзывам, рассуждения юного Ходасевича оказались ближе читателям конца восьмидесятых, нежели слушателям начала десятых годов прошлого века.