Серебряный век в нашем доме

Потом явились “Четыре звездочки взошли на небосвод…” – публикация в журнале “Знамя” неизвестных дотоле текстов Владислава Ходасевича с моим вступлением и примечаниями[171] – там была статья “Фрагменты о Лермонтове”, вариант знаменитой речи о Пушкине и стихотворение, написанное Ходасевичем “на случай”, – оно и дало название подборке. Владимиру Лакшину, помню, казалось важным разнообразие жанров: статья, речь, стихотворение. И статья, и тем более речь хорошо известны, а вот о стихотворении стоило бы напомнить.

21 января 1920 года в Малом театре состоялся большой вечер памяти Александра Ивановича Герцена, приуроченный к пятидесятой годовщине со дня его смерти (в годы советской власти долгое время предпочитали отмечать юбилеи, посвященные датам кончины, а не рождения – при желании здесь можно разглядеть элемент некрофилии, соотносимый с духом разрушения, присущим режиму). Устраивал вечер Московский союз писателей и устроил с большим размахом: после докладов П.Н. Сакулина, В.Л. Львова-Рогачевского, Ю.О. Мартова прозвучали посвященные Герцену и Огареву стихи в чтении авторов: Юргиса Балтрушайтиса, Константина Бальмонта, Андрея Белого и Владислава Ходасевича. Художественная часть была представлена такими театральными величинами из Малого и МХАТа, как Ермолова, Южин и Лужский, выступления сопровождались живыми картинами в постановке Ивана Платона и Александра Санина (кстати, в том же году выпустившего фильм “Сорока-воровка” по повести Герцена). Внимание к Герцену в ту пору было делом не только литературным, но политическим: формой демонстрации лояльности. Статья Ленина “Памяти Герцена”, написанная к столетию со дня рождения писателя, возвела его в родоначальники русской революционной мысли. Нескольким поколениям – в том числе нашему, да и кое-кому из младших – приходилось потом зубрить начальственные формулировки, годившиеся, впрочем, для расхожих фраз и шуток (“Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа”, – любили мы повторять, имея в виду свою компанию), пока Наум Коржавин не припечатал насмерть знаменитое сочинение, осведомившись: “Какая сука разбудила Ленина?”[172]

Так вот, для официального вечера, поминания героя ленинской статьи, который “первый поднял великое знамя борьбы путем обращения к массам с вольным русским словом”, Ходасевич выбирает тему сугубо личную, интимную: “кружение сердца”, трагедию запутанной семейной жизни издателя “Колокола”. Стихотворению предпослан эпиграф из письма Натальи Алексеевны Огаревой Герцену: “Мы какие-то четыре звездочки, и как их ни сложи, все выходит хорошо”, а на автографе, рукою В.Х., набросано пояснение, то, чем он намеревался предварить выступление: “В сер<едине> 60-х годов Нат<алья> Алексеевна Огар<ева>, подразумевая себя самоё, Герцена, его покойную жену и Огарева, писала Г<ерце>ну. Вот эти слова и служат эпиграфом к моим стихам”[173].

Для наших дней, когда свобода сексуальных и семейных отношений вошла в обиход и стала нормой, – высказывание самое обычное, констатация факта, но для второй половины позапрошлого века – шокирующе смелое.

Печатая в том же году и даже в том же месяце в “Вопросах литературы” шуточные стихи Ходасевича[174], мелькнувшие в американском двухтомнике (зарубежные издания еще были практически недоступны и публикации за границей не принимались в расчет), я всерьез опасалась, как бы не обвинили в плагиате: в американском издании, на которое я ссылалась, мой текст и комментарии шли без подписи.

“Записную книжку”, которая представлялась мне главным сокровищем, я отнесла в “Новый мир” – одно из немногих мест, куда в те годы стоило нести сокровища, там ее поместили в мартовском номере девяностого.

Затем последовала трудоемкая расшифровка лекций о Пушкине, читанных Ходасевичем в 1918 году в литературной студии Московского пролеткульта – они появились в 1999-м в “Вопросах литературы”[175], были воспроизведены в американском издании “Пушкин и поэты его времени”[176], и, в переводе на английский, в Pushkin Review[177].

Не стоит перечислять следующие публикации: все они вошли в собрания сочинений Ходасевича, российские или американские.

Когда большая часть оригинальных литературных произведений, дневниковых записей, конспектов из узорной папки увидела свет (там остались переводы и то, что с разрешения моего отца было опубликовано американскими исследователями при его жизни), я оказалась наедине с ворохом листков, исписанных неразборчивым папиным почерком – иные были отпечатаны на машинке, многие повторяли друг друга. Изрядная часть их была связана с Ходасевичем. Проживи отец дольше, доживи до перестройки и падения советской власти, все эти странички, заметки, наброски пошли бы в ход: были бы продолжены, связаны единой нитью, возможно, превратились бы в книгу воспоминаний и размышлений. Но этого не произошло.

Записи я разобрала, сопоставила с устными рассказами отца, с другими документами семейного архива и теперь стараюсь включить каждый листок в литературный контекст.