Серебряный век в нашем доме

Речь тут пойдет о деталях, подробностях: многое рассказано в мемуарах, публикациях, исследованиях, потому основным событиям придется уделять меньше места, проговаривать коротко, лишь бы напомнить, а второстепенные, неизвестные или мало кому известные факты и наблюдения излагать обстоятельно, в надежде пополнить копилку знаний о Серебряном веке, найти место для еще нескольких бусин в пустующих лунках мозаики, над которой мы корпим общими силами в надежде воссоздать в меру сил картину одной из самых блистательных эпох нашей культуры.

Словами Владислава Ходасевича – они приведены ниже и относятся к его собственному наброску – можно сказать, что разрозненные записки моего отца “Во всяком случае – документ для историка, образец того, что и как думалось человеку, который летом 1921 года находился в центре литературной жизни Петрограда”. А также – документ для историка литературы, позволю себе уточнить. “Пусть останется”, – говорит В.Х. в том же отрывке.

Листок первый. Встреча

В обеденный зал Дома литераторов вошел высокий человек с худым длинным лицом, в пенсне, в черном сюртуке, с обмотанной бинтом шеей – этот бинт странно сочетался с сюртуком, одеждой, почти забытой в те годы, когда все ходили в чем придется: во всяких френчах и сшитых из портьер костюмах. Очень тонкие губы его змеились улыбкой – и впрямь было что-то змеиное, язвительное в его лице. Прямые без единого завитка черные волосы, зачесанные назад, падали почти до плеч. От столика к столику пополз шепот: “Кто это?” И тем же путем от столика к столику пришел ответ: “Владислав Ходасевич”.

Он только что приехал из Москвы и поселился в Доме искусств с женой Анной Ивановной (сестрой Георгия Чулкова) и пасынком – красивым юношей, позже актером Гарриком[178] – это было его имя и актерский псевдоним; его знают по исполнению роли Карла ХII в фильме “Петр Первый”[179].

На самом деле Ходасевич с Анной Ивановной и ее сыном приехали в Петроград чуть раньше, чем поселились в Доме искусств, первое время они провели в доме антиквара М.М. Савостина.

Переселение в Северную столицу для коренного москвича Ходасевича было делом нешуточным, особенно в тот период, когда он с трудом, да и то не полностью выкарабкался из долгой мучительной болезни и едва стоял на ногах, и явилось результатом трехлетних попыток поэта ужиться с советской властью, отношение к которой менялось в течение всего этого времени.

Советская Москва выталкивала, выживала Ходасевича жестоко и методично. Хочется сказать: никому не приходилось так худо, как ему, но – кому из интеллигентов приходилось не худо? Разве что шляхетская гордость прибавляла проблем: оказавшись в Кремле, в апартаментах сановной дамы госпожи Каменевой, куда его заманили под предлогом делового разговора, а на самом деле, чтоб выспросить о настроениях писателей, не наслаждался минутным теплом, а страдал от того, что позволяет себе им наслаждаться. “Сажусь у огня и, к стыду своему, чувствую, что рад остаться”[180], – вспоминал он впоследствии.

Владислав Фелицианович и Анна Ивановна испробовали, казалось бы, все способы для выживания. В.Ф. работал в театрально-музыкальной секции Моссовета, затем – в ТЕО Наркомпроса; честно и тщательно готовясь, читал лекции оболтусам в Пролеткульте, занимал пост заведующего Московским отделением издательства “Всемирная литература”. Анна Ивановна прилежно служила, пытался, как видим, служить и Ходасевич – что из того выходило, можно представить по его отзывам: позднейшим воспоминаниям и, еще яснее, – по письмам тех лет.

“Новая моя служба – каторжная, – писал он в марте 1918 года Л.Б. Яффе. – …Хуже всего <…> то, что я в ней ровно ничем не интересуюсь, а она все время требует умственного напряжения. Ну, представьте, что Вас заставили бы целый день стоять у окна и складывать номера проезжающих извозчиков.<…> А извозчиков много, а цифры путаются, а голова думает совсем о другом”[181].

Год спустя, в марте 1919-го, – Б.А. Садовскому: “Живем, как полагается: все служим, но плохо, ибо хочется писать, а писать нельзя, потому что служим. У Белого уже истерика, у меня резиньяция с примесью озлобления”[182].