Серебряный век в нашем доме

Его семейная жизнь была на него похожа: исполнена благородства, не лишена жертвенности и омрачена трагедией. До моих ушей дошли туманные, полные недомолвок воспоминания о любви к нему юной студентки, на которой – во имя сохранения традиций – мать не позволила ему жениться: девушка была русской. Сергей тяжело пережил разрыв и принял решение навсегда отказаться от того, что именуется “личной жизнью”, дабы посвятить ее, свою жизнь, целиком и полностью исключительно филологии. По счастью, ему удалось осуществить лишь вторую часть данного в молодости зарока – ту, что относилась к филологии. Как иной раз случается с родительскими запретами, этот имел последствия, прямо противоположные желаемым: дядюшка, уступив матери на первый раз, женился все-таки на русской, да еще много старше его годами. Впрочем, без филологии не обошлось: первым браком Анна Васильевна Шахова была замужем за украинским филологом, священником Иваном Ротаром, фамилию которого сохраняла до конца своих дней. Сергей Игнатьевич не часто, но с неизменным подчеркнутым уважением произносил его имя, в те годы почти никому не известное, сейчас почтительно воскрешенное. Его вдове ко времени его ранней кончины исполнилось всего двадцать пять лет и по непременному желанию, которое она восприняла как завещание мужа, она уехала в Петербург, поступила на Высшие женские курсы, получила свидетельство учительницы и на моей памяти еще работала в школе: преподавала географию.

Иван Тимофеевич Ротар (1873–1905) был исключительной личностью, он сыграл яркую роль как в русской, так и в украинской культуре, в духовной и общественной жизни своих современников. Ничего этого я не знала (“мы ленивы и нелюбопытны”), помнила одну лишь фамилию и без особых надежд заглянула в интернет. Тот предположил, что мне требуется узнать, что такое ротор (“ротор, или вихрь – векторный дифференциальный оператор над векторным полем”), предоставил кучу сведений о компаниях с таким названием и чуть меньше – о людях, малопочтенные имена-прозвища которых (Витек и Людка) не оставляли сомнений в том, что к семье моего дядюшки они не могли иметь отношения. Иван Ротар мелькнул где-то на 25 странице и с первых слов ужасно мне понравился. Так хотелось, чтобы он оказался тем, кого я разыскивала! Годы жизни не совсем подходили (староват!), но профессия была самая та: учитель, филолог. Единственное его сочинение, упомянутое в Google, раздобыть на американском Западе было бы затруднительно, но в одной из ссылок значилось имя Бориса Успенского, хорошо знакомого мне по московским временам. Я позвонила ему в Рим, спросила о Ротаре.

– Какой Ротар? Ваш родственник? – осведомился Борис Андреевич, ответив своим вопросом на мой. И с большой похвалой отозвался о работе Ивана Ротара, посвященной Епифанию Славинецкому.

Бабушке Полине не было дела до Епифания Славинецкого и высокого авторитета Ивана Ротара на Кубани. Она была в отчаянии, разочарование терзало ее. Любимый сын, надежда и опора, который обещал так много, блестящий молодой ученый, красавец (уж она-то знала, как он может быть хорош, коли сбреет свою нелепую бороду) женится – на ком? На вдове, гувернантке, только что не прислуге! Принцесса, да еще не каждая, достойна была бы подобного жениха! С принцессой, надо признать, у Анны Васильевны и впрямь было мало общего: она была рослая, костистая, с крупными, резкими и, на мой глаз, не очень-то красивыми чертами лица. В качестве свадебного подарка разгневанная бабушка преподнесла невестке какие-то щетки для кухонных надобностей – правда, изысканные, дорогие, с посеребренными ручками.

Когда я с запоздалым интересом и естественным вниманием читала с трудом найденные воспоминания об Иване Ротаре (что стоило узнать о нем из первоисточника, расспросив поподробнее тетю Нюру, – но, увы, стремление проникнуть в прошлое семьи прорезается с годами, в юности ему нет места), кое-что показалось мне знакомым: в описании жилища Ротаров я узнала кабинет Сергея Игнатьевича! Вот по какому образцу он был распланирован и обставлен. Не думаю, что мой дядюшка о том догадывался. Мне кажется, что брак Сергея Бернштейна с Анной Ротар, который, насколько могу судить по детским, пропущенным сквозь нынешнее восприятие воспоминаниям, оказался гармоничным и счастливым, в какой-то мере счастьем своим обязан был благородному самоотверженному учителю и просветителю Ивану Ротару, внушившему юной Ганне, будущей Анне Васильевне, свои твердые представления о нравственных ценностях и обязанностях человека в мире, в точности совпадавшие с принципами Сергея Игнатьевича.

Глубокое уважение друг к другу насыщало воздух дома, окрашивало каждый жест и каждое слово. Анна Васильевна была столь же классической учительницей образца XIX века, как дядюшка – классическим профессором того же времени с присущей созданному литературой и анекдотами типу: погруженностью в свою науку, рассеянностью и беспомощностью в житейских делах.