Серебряный век в нашем доме

Крепкая и ловкая в домашней работе, собранная, неулыбчивая, деловитая, Анна Васильевна держалась прямо, говорила четко и строго, я ее слегка побаивалась, и мне как-то везло все свои немногочисленные проступки “хорошей девочки” совершать так, что именно ей они становились известны. Уж не знаю, берегла ли она дядюшку или все-таки жаловалась ему на меня. Мужа Анна Васильевна окружила педантичной заботой, охраняла от малейшего беспокойства: никто и ничто не должно было мешать его науке. Дядя же высоко ценил и почитал ее. Когда мой отец женился, а мою будущую матушку, тоже Анну, как и Анну Васильевну, в семье называли Нюрой (в том поколении почти все Анны были Нюрами, как в нашем – Анями, а в поколении наших детей – Анютами), Сергей Игнатьевич церемонно объявил, что таким образом он может обращаться только к одной, единственной в его жизни женщине, а посему невестку станет величать по имени-отчеству, чего и держался в дальнейшем неукоснительно. Мой отец, не столь щепетильный в данном вопросе, для Анны Васильевны еще в гимназические свои годы придумал сокращение, промежуточное между официальным обращением и прозвищем, сократив ее имя-отчество до складного и звучного Ансиль; с его легкой руки так ее потом называли близкие. К чести бабушки надо сказать, что со временем она оценила достоинства невестки, прониклась к ней уважением и если не любовью, то уж точно искренней симпатией. Они долгие годы жили под одной крышей и неплохо ладили.

Родных детей у дяди Сережи и тети Нюры не было, но в доме – тоже на старинный манер – постоянно жили воспитанницы, дальние родственницы Анны Васильевны. Им давали образование, они выходили замуж, и каждая первенца в честь дяди называла Сергеем. Это – на моей памяти. А до того…

Имя Женя произносили в нашем доме вполголоса, всегда в неуловимой для меня связи с дядей Сережей и тетей Нюрой и только в их отсутствие. Никто не потрудился объяснить мне суть дела: берегли. Приходилось довольствоваться недомолвками и складывать картину, как пазл, прилаживая один к другому разномастные отрывки из проговорок взрослых. Лучше бы они остались порознь, однако слова “Женя”, “мальчишки”, “Москва-река”, “письмо” в конце концов собрались воедино: Женя, беспризорник, взятый на воспитание и усыновленный Сергеем Игнатьевичем и Анной Васильевной, в жаркий летний день, нарушив запрет, тайком убежал с мальчишками купаться на берег Москвы-реки. Его затянуло в омут, ребята со страху разбежались. Женя утонул. Приемные родители узнали о гибели сына из письма, подброшенного в их почтовый ящик.

Сергей Игнатьевич любил детей. Я помню, как много он занимался со мной, как играл с сыновьями своих воспитанниц, Сережками-младшими. Мое положение – единственной племянницы – было благодарным. Он меня искренне любил и всегда радовался моему приходу. Вот бы мне сидеть у его ног, задавать вопросы и слушать, а потом бежать домой и записывать каждое слово! Увы, ничего этого не было. То есть мизансцена-то как раз была: я в самом деле всегда устраивалась на низенькой скамеечке подле его вольтеровского кресла, но не вопросы задавала и не слушала, а трещала, рассказывая ему забавные истории сначала из школьной, позднее – из студенческой жизни, выбирая те, что понелепее, а иные, грешным делом, сочиняла специально для него: он так чудесно смеялся, охотно и весело! Серьезные наши разговоры частенько крутились вокруг педагогики: С.И. очень серьезно и аргументированно защищал от меня учителей, на которых я в ранние годы частенько жаловалась, попутно рассуждая о различии методов преподавания в средней и высшей школе.

Впрочем, некий вопрос меня занимал, и задавала я его не единожды: сколько языков он знает? Ужасно мне тогда хотелось услышать: сто. Но ни этой, ни иной цифры я так и не дождалась: мне объяснили, что понятие “знать язык” не однозначно, включает в себя множество компонентов, а потому и нет смысла заниматься арифметикой. Все-таки пусть не столь научно обоснованный, но простой, на житейском уровне ответ нашла в конце концов на пожелтевшем листке “Учета кадров”, хранящемся вместе с дядиной автобиографией. В графе “Какими языками владеет” бисерным почерком дядюшки называлась лишь малая толика их, те, что поместились на узком клочке: “английский, немецкий, французский, итальянский, испанский и (скромно) все славянские”. Для перечисления языков других континентов места не хватило.