Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей

«Все мои усилия протянуться к Асе и поведать ей мой внутренний мир разбиваются о какую-то кору ледяной холодности, равнодушия; при попытках разбить на ней эту видимость отдаления от меня, доходящего до безучастия, я наталкиваюсь на почти испуг; Ася съеживается.

И не то чтобы у нас не было умных интересных разговоров, и не то чтобы Ася не заботилась обо мне; она мне оказывает много внимания, – но не там именно, где я таю свои наиболее огненные вопросы, связанные с путем, с ощущением себя в антропософии, ощущением в тайне моего пути с доктором; тут обнаруживается удивительная, я бы сказал, холодность, переходящая в жестокость; и потом: я невольно замечаю, что я во всем завишу от Аси; я не мыслю себе недели, проведенной без нее, а она – как будто вовсе не нуждается во мне; это создает в наших отношениях мою полную зависимость от нее; все наши передвижения, весь стиль нашей жизни, обусловлен ею».

Андрей Белый сполна начинает ощущать весь трагизм своего положения: он порвал с прошлым, но приобрел ли будущее? И что могло ждать его впереди?.. Беспощадный анализ прошлого еще острее подчеркивал зыбкое настоящее и уж совсем неопределенное мрачное будущее.

«В первые месяцы моего вхождения в антропософию (май-декабрь 1912 года и январь– октябрь 1913 года) я проделал нечто очень трудное для себя: усумнился во всех прежних путях, смирился до… подчас самоуничижения, разорвал из-за доктора с рядом друзей (с Метнером, с Эллисом, с С.М. Соловьевым, с Рачинским, с Морозовой и рядом других лиц), бросил Россию, в которой я мог все время действовать в своей сфере, ушел из издательства («Мусагета»), бытие которого считал очень важным культурным делом, вышел фактически из литературы; кроме того: под влиянием работы у доктора Ася перестала быть моей женой, что при моей исключительной жизненности и потребности иметь физические отношения с женщиной – означало: или иметь «роман» с другой (это при моей любви к Асе было для меня невозможно, или – прибегать к проституткам, что при моих антропософских воззрениях и при интенсивной духовной работе было тоже невозможным; итак: кроме потери родины, родной среды, литературной деятельности, друзей я должен был лишиться и жизни, т. е. должен был вопреки моему убеждению стать на путь аскетизма; и я стал на этот путь; но этот путь стал мне «терновым»; я не ощущал чувственности, пока был мужем Аси; но когда я стал “аскетом” вопреки убеждению, то со всех сторон стали вставать “искушения Св. Антония”; образ женщины как таковой стал преследовать мое воображение…»