Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей

«Сюда относился богатый мир образов, порожденный его медитациями, – это не говоря о том, что разыгрывалось в его личной судьбе. Доктор Штейнер считал подобные образы субъективными имагинациями. В годы военного хаоса этот образный мир привел его к надрыву; теперь он стал источником страхов: перемена погоды, уличные встречи, случайно услышанное слово делались грозными опасностями, враждебными кознями с целью убрать его из Дорнаха… Как в мифе об Оресте, преследуемом фуриями, призрачный мир, который он сам создал, исказил для него окружающую действительность. – Некоторые из этих болезненных переживаний Андрей Белый объективно показывает в “Записках чудака”. Он освободился от этого мира только напоследок, чтобы вновь почувствовать себя хорошо в любимом Дорнахе. Доктор Штейнер с теплым участием пытался ему помочь…»

Белый ощущал непонимание со стороны антропософов и, прежде всего, со стороны жены, которая все больше и больше отдалялась от него. Когда же он попытался поговорить со Штейнером о своих проблемах, тот отделался всего лишь общими советами. Но сам Белый слишком хорошо знал – что явилось причиной всех его проблем и тревог. Его жена – Ася, которая, уйдя в антропософию, проповедовавшую «чистые» отношения между мужчинами и женщинами, фактически перестала быть для него женой.

«В антропософии я стал терять Асю, самое дорогое мне в мире существо; а вместо Аси стала на всех путях мне подвертываться Наташа; мои чувства к Наташе я переживал злым наваждением; но почему-то закралась мысль, что это “наваждение” подстроено доктором <…> И вот в душе отлагалось: “Нет, это – слишком: я весь ограблен антропософией: у меня отнята родина, поэзия, друзья, жизнь, слава, жена, отнято положение в жизни”. Вместо всего я болтаюсь здесь, в Дорнахе, на побегушках у Аси, никем не знаемый, большинством считаемый каким-то “naive Herr Bugaeff” (наивный господин Бугаев. – нем.); мне стало казаться, что при моем литературном имени, при моем возрасте, при всех моих работах могли бы больше мной интересоваться. <…>».

В письме к тому же Иванову-Разумнику Белый жалуется не невыносимые условия жизни:

«И потом: я ухватился за “фельетоны” еще с другой точки зрения: как за средство привязаться к литературе, как за спасение, если хотите, чтобы не сойти с ума в ужасных условиях жизни нашей; верите ли: фельетоны – мое единственное развлечение и возможность “отдохновенно-забыться”; а потребность себя развлечь – огромна; подумайте: 2 1/2 года я живу в глухой, злой деревне среди враждебного населения и измученной кучки людей, дотерзывающих свое здоровье непосильным физическим трудом среди… “сумасшедшего дома” старух, старых дев и “психо-патологических” дам, съезжающихся из всех стран Европы не работать, а сплетничать, завидовать работающим и опозоривать их репутации»…