Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

«Дорогой Николай! В наших внутрицековских отношениях с оппозицией произошли новые изменения… Дело идет к тому, что Каменев и Зиновьев налаживают блок с Троцким на платформе – признание ошибочной борьбы против троцкизма в 23–24 гг., расширение демократии в партии (свобода фракционных группировок), борьба против Секретариата и пр.»[266].

Оригинал письма Бухарину ошибочно датирован автором – Сталиным – 2 апреля 1924 года. В действительности год 1926‐й. Не правда ли, метаморфоза в поведении Троцкого поразительная? От благоразумной солидарности с большинством до безрассудного союза с проигравшим меньшинством, возглавляемым дуэтом, совсем недавно настаивавшим на опале Троцкого.

Дебютировала коалиция на пленуме ЦК 6–9 апреля. Киров на нём присутствовал и, верно, испытал немалый шок, когда услышал, как Троцкий «запел» в унисон с Зиновьевым в прениях по докладу Рыкова «О хозяйственном положении и хозяйственной политике». Против генерального курса ЦК, против генерального секретаря Сталина. Увы, устроенная Молотовым ротация ленинградской организации не положила конец оппозиции и связанной с ней дискуссии. Оппозиция воскресла, словно птица феникс, и, значит, партию ожидали новые дискуссии.

А Киров даже в первой декаде марта все ещё надеялся вернуться из Ленинграда в Баку. Месяцем ранее написал жене: «Я здесь, видимо, застряну месяцев на шесть…. Говорили, что поеду месяца на 3. Теперь выходит, что это едва ли удастся». В письме Орджоникидзе от 17 марта он описал встречу со Сталиным, который «спрашивал, кого туда послать», в Баку, новым секретарем. Киров ответил: «Пока никого, по окончании договора нашего вопрос разрешится сам собой». На что Сталин усмехнулся. Он-то прекрасно понимал, что после оплошности Зиновьева и молотовского «маневра» город на Неве должен обрести нового хозяина – Кирова и, увы, заменить его некем. Ведь «договор» явно заключался до событий 4 и 5 января 1926 года…

Переизбрание председателя Ленсовета тоже не развеяло кировские мечты. А Сталин не спешил разочаровывать единомышленника. И вдруг 12 апреля генсек приезжает в Ленинград. В пятом часу дня он выступил в Смольном перед членами Ленинградского губкома с докладом о работе пленума ЦК. А следующим вечером во дворце Урицкого его слушал ленинградский партактив, свыше трех тысяч коммунистов. Между тем 13 апреля Сталин планировал принять в московском кабинете четырнадцать посетителей. Однако встречи не состоялись. Хозяин срочно отлучился в Ленинград. И похоже, не ради оглашения двух заурядных докладов. Подлинная цель визита – иная, и связана она с будущим Кирова.

Не собирался ли наш герой на пленуме губкома вечером 12 апреля подать в отставку с поста секретаря? Будучи в Москве в первой декаде апреля, Сергей Миронович наверняка вновь услышал от лидера страны неприятный вопрос о том, кого послать в Баку, и понял, что «договор» исполнять никто не собирается. Что оставалось? Проявить инициативу и поставить «вероломного» Кобу перед свершившимся фактом замены временного секретаря ЛК Кирова другим секретарем, постоянным… Сталин каким-то образом проведал о том и, не мешкая, помчался в Ленинград… В итоге Киров смирился с тем, что в Баку генеральным секретарем ЦК АКП уже не вернется. Кстати, выступить с отчетом о пленуме ЦК перед членами губкома и партактивом – обязанность первого секретаря ЛК. Когда 11 апреля ленинградская печать анонсировала оба мероприятия, предполагалось, естественно, что на трибуну поднимется Киров. Но, видно, душевный настрой Мироныча был таков, что Сталин решил взять оба доклада на себя…[267]

4. «Ты, Мироныч, справишься!»

«Скажу тебе прямо, Сергей Мироныч, что твое отсутствие здорово чувствуется… Я буквально удивлен твоему хладнокровию, умению и тактичности, что сумел выдержать целых пять лет, не передравшись ни с кем. На самом деле, нужно иметь чертовское хладнокровие, чтобы с этой публикой выдержать. За эти пару недель я буквально издергался… сколько надо тратить времени, энергии, чтобы со всеми ними поговорить, уладить и т. д. За эти пару недель я десятки раз решался бросить все к чертям и удрать куда угодно, лишь бы не оставаться в Баку… Я думаю, что 4 с лишним года твоего пребывания в Баку все же оставило многое и научило многому. Я знаю, что работа у тебя в Ленинграде ещё труднее, но поверь, что я с удовольствием променял бы нынешнюю мою работу на любую трудную работу в другом месте… очень часто думаю, как было бы хорошо, если бы уехал в Ленинград на работу… неужели должен в этой проклятой обстановке сгинуть, в обстановке бесконечных интриг, склоки и т. д.?..»[268]