Севастополь в огне. Корабль и крест

Открытая книга осталась лежать на конторке. В ней можно было прочесть закладную запись: «Кузьма Жолдик – 1 рубль ассигн. 7 % в месяц. В закладе мундштук, янтарь».

Соломон поднялся в небольшой чердачок и открыл дверцу голубятни. На насесте топтался усталый голубь, лапа которого была обернута тонкой лентой пергаментной бумаги и обвязана ниткой. Негоциант разрезал ее узким, острым, как бритва, ножом, который всегда носил с собой за голенищем мягкого сапога. Бумажная лента развернулась в его руках, но оказалась абсолютно чистой. Соломон положил ее в карман, запер голубятню и пошел обратно, вниз.

Его руки долго отпирали сложный замок на металлическом шкафчике, который прятался под стойкой лавки. Наконец тяжелая дверца отворилась. На полках шкафчика лежали многочисленные заклады, в том числе портсигары, мундштуки и даже чайные ложки. На верхней полке в самом дальнем углу, за серебряной солонкой, стояла стеклянная баночка с каким-то раствором и лежала небольшая беличья кисточка. Соломон забрал их и снова заботливо запер дверцу.

Он расправил на стойке записку, поставил на один ее край свою видавшую виды чернильницу, окунул кисточку в раствор и начал быстро прокрашивать ленту, принесенную голубем. На ней стали проступать латинские буквы.

Соломон не знал, что его лавку недавно посетил незваный гость, который ушел отсюда не с пустыми руками.

Окрестности Балаклавы, Крым

Кравченко и Биля сидели около небольшого холмика, в котором неопытный глаз никогда не различил бы землянку. Шагах в тридцати внизу журчал ручеек. Иногда здесь, в горах, был слышен далекий гул артиллерийской канонады, грохочущей в Севастополе. Кравченко ловко орудовал длинной сапожной иглой с дратвой, починял свой чувяк.

– Что-то нет вестей от Якова Герасимовича. Сколько еще тут сидеть? – сказал Биля.

– Наше дело – военное. Что нам прикажут, то мы и сделаем, – отозвался Кравченко.

– Нет, Степаныч, нам тут просто так сидеть никак не с руки.

– Шара этого еще дождемся ли? – сам себя спросил Кравченко.

– Монгольфьера нам, видно, не видать, это да. Подождем трошки и гонца пошлем. Так-то оно надежнее будет.

– Гонцу надо сначала туда попасть, потом обратно вернуться, – заметил Кравченко, вонзая иглу в подошву своей обувки.

Биля встал на ноги, размял их и посмотрел влево от себя. Там, шагах в двадцати от бивуака пластунов, на какой-то качающейся поверхности стоял Даниил со штуцером в руках и пытался удержать равновесие. Среди кустов были видны только его плечи и голова, которая помоталась немного из стороны в сторону и вдруг исчезла. Раздались звук падения, удара металла о камень и тихое ругательство серба.

Даниил снова пытался покрепче встать на двух бревнах, которые, как качели, были подвешены к развилке толстого дерева. Напротив них чернела ровная поверхность скалы. Вернигора стоял у ног Даниила и раскачивал бревна. Он учил его стрелять.

– Есть старинное правило. Надо прижимать приклад к плечу с усилием в полтора веса, – солидно проговорил пластун.

Даниил, удерживаясь на бревнах, старательно вскинул штуцер. Вернигора нажал на ствол рукой, и он сразу ушел вниз.

– Крепче держи! – сказал казак.

Даниил прижал приклад сильнее.

Вернигора проверил это и заявил:

– Да, вот так хорошо будет. – Пластун исправил положение щеки Даниила на прикладе и сказал: – Сюда прижимайся. – Он достал из кармана зеркальце, поймал солнечного зайчика и повел им по скале.

Даниил двинул ствол штуцера вслед за ним.

– Выноси наперед. Доворачивай! Веди из-под коленок, – терпеливо проговорил Вернигора.

Зайчик на скале остановился, и Даниил щелкнул замком штуцера.

– Вишь, клюет ствол у тебя. Ты безымянный палец прижимай разом с указательным, и пойдет вровень. Понял меня?

Даниил согласно кивнул.

Вернигора снова двинул зайчика по скале. Его ученик старательно повел стволом штуцера в ту же сторону, но потерял равновесие, зашатался и снова свалился на землю.

– Держись! Это тебе не кукурузу мотыжить! – заметил пластун.

Над скалой, по которой бегал зайчик, лежал на бурке Чиж, иногда поднимая голову, и лениво осматривал окрестности. Он находился в пикете, место для которого было выбрано удачно. В проеме между огромными соснами виднелась вся долина, а дальше мелькали и дымы Севастополя.

Чиж лежал на боку и вертел в руках стилет Ньюкомба, утащенный из лавки Соломона. Кожаные ножны, сделанные им для этой вещицы, лежали здесь же, на траве.

Казак в который раз попробовал сдвинуть наборные кольца рукоятки, потом постучал ее донцем о камень. Рука его сорвалась. Он почувствовал большим пальцем небольшой выступ под гардой, перевернул стилет, осмотрел сперва гарду, потом и всю рукоятку снизу. Наконец-то Чиж с трудом различил небольшую горошину на рукоятке, в самом ее верху.

Он опять повертел кинжал, потом пару раз надавил на этот странный выступ. Кольца рукоятки вдруг пришли в движение. От такой неожиданности Чиж даже выпустил стилет из рук.

Кольца с мелодичными щелчками двинулись в разные стороны и остановились. На рукоятке возник текст на трех языках. Пластун не знал, что это были латынь, греческий и арабский.

4