Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

Жить без театра молодой человек уже не мог. В начале сентября 1888 года Фёдор попытался поступить в хор оперы, которую в Казанском городском театре организовал Александр Александрович Орлов-Соколовский. Мальчика в хор не приняли из-за возрастной мутации голоса. Зато членом хора стал Алексей Пешков. И он встретился на сцене с Федором Шаляпиным, устроившимся в театр статистом. Биограф певца историк театра Эдуард Александрович Старк после бесед с Шаляпиным и, возможно, с Горьким в своей книге «Шаляпин» (Пг., 1915) написал: «И он, после долгих размышлений, с трудом поборов природную робость и застенчивость, поступил статистом в Казанский городской театр, и впоследствии сам рассказывал, с каким восторгом забрался в эпилоге оперы “Жизнь за царя” на кремлевскую стену, с каким азартом кричал “ура”… Профессия статиста увлекла его страстную натуру целиком, и кто знает, какие мысли роились у него в голове под впечатлением всего, что приходилось ему видеть на сцене. Были тут и весьма любопытные совпадения. Так, однажды, когда облаченный в кавказский наряд Шаляпин готовился выползать диким зверем из-за кулис во втором действии “Демона”, Максим Горький в этом же спектакле запевал “Ноченьку”, а Александр Амфитеатров гремел на весь театр: “Хочу свободы я и страсти”… Каким образом они сошлись все трое? Очень просто. Амфитеатров, раньше чем выйти на широкую литературную дорогу, которая привела его к громкой славе, пробовал себя в совершенно другой отрасли искусства и под псевдонимом Амфи подвизался на провинциальных сценах, исполняя первые баритонные партии. Кочуя из города в город, Амфи попал в Казанский городской театр как раз, когда Шаляпин фигурировал там в качестве статиста. Максим Горький в это же время претерпевал одно из очередных испытаний, уготованных ему судьбой, которая сулила будущей литературной знаменитости долгие годы нескончаемых лишений, вечного трепета за свое существование. В ту пору он пробовал хоть каким-нибудь способом приткнуться к пристани и, пользуясь тем, что обладал недурным тенором, устроился в оперный театр»[9]. Составители «Летописи жизни и творчества Ф. И. Шаляпина» Ю. Ф. Котляров и В. И. Гармаш установили, что встреча Шаляпина и Пешкова на сцене Казанского городского театра случилась 14 октября 1888 года[10]. Однако знакомства не произошло. Вскоре Пешков вместе с народником М. А. Ромасём уехал в село Красновидово под Казанью[11].

Еще одна возможность познакомиться у Шаляпина и Пешкова была в Тифлисе. Федор из Баку приехал в Тифлис в середине февраля 1892 года и находился там, с перерывом, до середины мая 1894 года.

Около 20 февраля 1892 года Шаляпин при содействии С. Я. Семёнова-Самарского поступил в оперную антрепризу Р. Ключарёва (Рискганье) и вскоре в составе «итальянской оперы» отправился в Батум. В «Страницах из моей жизни» певец рассказал:

«Каким-то образом я узнал, что в городе Семёнов-Самарский и что офицер Ключарёв собирает оперную труппу в Батум. В эту труппу вступали: Вандерик и Флята-Вандерик, были выписаны: Вальтер, Люценко, Круглов. Среди хористов я встретил Нейберга и двух товарищей, бросивших меня в Баку.

Был великий пост. По-русски петь запрещалось, а потому опера приняла название итальянской, хотя итальянцев в ней было только двое: флейтист в оркестре и хорист Понтэ, мой знакомый по Баку, очень славный человек. Вскоре меня заставили петь Оровезо в “Норме”, для чего я должен был переписать свою партию по-итальянски русскими буквами. Воображаю, как сладостно звучал итальянский язык в моих устах».

В Тифлис Шаляпин вернулся в середине мая того же года. Он вспоминал:

«Я воротился в Тифлис с хористами Нейбергом, Кривошеиным и Сесиным. Все четверо мы поселились на одной квартире. <…> Товарищи мои вскоре устроились куда-то, а я, более ленивый и не так ловко умевший приспособляться к жизни, остался один и голодный. Хозяйка квартиры, добрая женщина, не очень настаивала на уплате денег за квартиру, и я, отупевший от неудач, спал. Когда спишь, не хочется есть. <…>

Я приходил в отчаяние, в исступление, готов был просить милостыню, но не решался и, наконец, задумался покончить с собою. Я задумал сделать это так: войду в оружейный магазин и попрошу показать мне револьвер, а когда он будет в руках у меня, застрелюсь. <…>

Когда я стоял у двери оружейного магазина, меня окликнул знакомый голос. Я обернулся и узнал итальянца Понтэ.

– Что с тобою? – тревожно спрашивал он. – Почему у тебя такое лицо?

Я ничего не мог ответить ему. Я заплакал. Узнав, что я голодаю четвертые сутки, Понтэ увел меня к себе. Его жена тотчас же накормила меня макаронами. Съел я их невероятно много, хотя мне было стыдно перед женою Понтэ.