Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

– О… Это совсем другое дело. Жорж – тбилисский интеллигент. Сын известного композитора и русской красавицы. Он с двадцать четвертого года и до смерти Дягилева был у него главным хореографом. Там он и подружился с Лифарем, по сравнению с которым Баланчин был (а может, и есть) страстным озорником и женским угодником. Женат уже не помню сколько раз, любовниц уйма. Даже ко мне приставал. Не получилось. Но то, что он создал американский балет с нуля – это бесспорно. Он в Нью-Йорке и вообще в Америке национальный герой. А Лифарь и Дягилев… сам понимаешь… Хочу отметить, Баланчин учился в вашем знаменитом балетном училище в Ленинграде, забыла, как называется теперь…

– Имени Вагановой?

– Да, да. Кажется, так. А вообще, мне с Сержем надо поговорить. Поедем пораньше. Как раз он съест свой любимый карский шашлык. Он все жалуется, что у него денег нет. Пенсия маленькая. Накормлю мальчика, что делать.

Работая у Нины Николаевны уже довольно долго, я догадывался, что мадам ничего не делает просто так. И я ей для чего-то тоже нужен был в этот вечер.

Все было, как она и предполагала. Серж Лифарь бабахнул пару рюмок водки, съел несколько блинов с икрой, шашлык и начал удивляться тому, что я из Москвы, но не пью. Старая история.

– Милый друг, –  начала наконец Нина Николаевна, –  мне нужна твоя помощь. Можешь меня выслушать?

Лифарь кивнул, взглянул на Нину Николаевну, графин замороженной водки, кусок шашлыка и продолжал есть.

– У тебя остались связи в Германии с тех времен. Это не вопрос. Я знаю, что остались. Можешь не отвечать. Ты стесняешься Александра? Перестань. Он очень правильный молодой человек. Слышит только тогда, когда ему разрешают слышать.

Это было что-то новое в моей биографии. Но чтобы не противоречить, я скрупулезно начал изучать орнамент скатерти за соседним столом.

– Однако сейчас он как раз нас хорошо слышит…

Пришлось с улыбкой поднять глаза.

– Александр мне помогает найти некоторых учеников Васи из Баухауса. Для моего каталога-резоне – это просто must. Там ничего такого сверхъестественного. Почти всех рано или поздно призвали в армию. Вот я и ищу, кто из них уцелел. Мне же надо дать биографии этих ребят. Особенно мне интересен Клаус Хагер. Он обожал Васю. А Василий Васильевич считал его очень талантливым.

– А что ты от меня хочешь?

– Я знаю, что ты знаешь, что я знаю о том, что тебе помогают с деньгами бывшие… как это сказать… военные. Немцы.

– Откуда ты знаешь?

– Ты сам два года назад у меня дома выпил и просил меня помочь написать письмо на немецком в Мюнхен. Тогда и рассказал. Да я все знала еще во время оккупации. Как и с кем ты дружил. Как поздравлял их со взятием Киева…

– Точно. Я и забыл. Но я просил тебя никому не говорить. Ты помнишь, как я помог вам с Васей вернуться в Париж?

– А я и не говорила. Помню, как ты помог. И того эсэсовца, который нам сказал, что лучше Васины работы не выставлять в галереях, тоже помню. У тебя были с ним отношения? Прости, не мое дело. Так ты поможешь? Мне хотелось бы знать, что стало с Клаусом фон Хагером.

– Если бы не Жорж, я бы сейчас ушел. Хорошо, помогу чем смогу. Et voilà! Monsieur Баланчин собственной персоной.

Сухонький пожилой человек показался мне сначала угрюмым. Великий хореограф, вдоволь пообнимавшись со всеми, устало присел в торце стола, попросив у официанта пирожок с капустой и рюмку перцовки.

А дальше, затаив дыхание, я слушал воспоминания двух легенд главной балетной антрепризы XX века. Хотелось закрыть глаза и представить себе труппу Дягилева, его самого, Нижинского[95] в роли Фавна, феноменального Петрушку, Стравинского и «Весну Священную», занавес Рериха, Коко Шанель, «Кошку», Мясина[96] и Жана Кокто. Краем глаза я заметил, что очарование воспоминаний заворожило и Нину Николаевну. Она сидела, не говоря ни слова, боясь обокрасть долгожданные мемуары вопросами, и наверняка внутренне молилась, чтобы вечер никогда не заканчивался.

Ближе к десяти в зале появились еще два уникальных персонажа. Брат и сестра Димитриевичи, Валя и Алеша. Это о них писал Вертинский в своих воспоминаниях, это они были последними цыганами той белой, настоящей и какой-то гордо-своенравной эмиграции из большевистской России. И грузная, большая, немного уставшая Валя, и ее сухопарый брат, тот самый, который когда-то записал диск с самим Юлом Бриннером[97], скорее, вынесли публике «Распутина» свое имя, вернее, свои имена, нежели всем известный цыганский надрыв. Но через пять – десять минут шарм от этих пожилых людей заполнил зал и каким-то невероятным образом заставил всех присутствующих петь вместе с ними, плакать, почти захлебываясь, и пить русскую ледяную водку, необъяснимо страдая о чем-то навсегда потерянном, ушедшем и от этого страстно любимым.