Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката

– Да, конечно. Юрий Пименов преподавал у нас в институте на художественном факультете много лет подряд. Сейчас тебе скажу когда… А вот – с 1945 по 1972. Как раз уволился, когда ты поступил. Нет, его работ у нас нет, ты смеешься? Ты знаешь, сколько они сейчас стоят? Хорошо, что знаешь. Да, мы много храним в запасниках. А что тебя интересует? На факультете есть специальный человек. За всем следит. Вызвать? Да ты сам спроси, что хочешь. Он, правда, не так давно работает. Сам понимаешь, зарплаты у нас мизерные, вот и текучка кадров.

Минут через двадцать, подаривших нам массу воспоминаний о дивной вгиковской юности, в кабинет ректора зашел довольно неприятный персонаж, представившийся Альбертом Михайлович. Везет мне на гнусов в последнее время.

– Да у нас запасники ломятся! Уже не знаем, куда девать все эти старые студенческие работы. Иногда устраиваем выставки. Нет, что вы. Никогда ничего не продаем. Да и кому нужно это барахло? Ой, извините, курсовые и дипломные работы за все годы. Могу идти? Но если что нужно найти – дайте время. Я как раз уже несколько недель пытаюсь системный подход найти ко всему этому хранилищу. Даже опись стал делать. Могу идти?

Почему-то я был уверен, что он врет. Какой-то этот Альберт был весь неестественный, мерзкий, руки подрагивали, глаза колкие, испуганные и бегающие все время: с ректора (Малышев) на персонажа с экрана (Добровинский). Туда и обратно. Склизняк, короче.

Поблагодарив старого друга, я спустился вниз и уехал в Шереметьево. Как ни тяжелы были мои мысли после знакомства с Альбертом Михайловичем, а самолет должен с этой тяжестью все равно взлететь. Но пару звонков по дороге я обязательно сделаю…

…В восемь часов местного вечера меня прямо срубило в ресторане на глазах приятеля, и я отправился спать в гостиницу. Завтра предстоял сложный тюремный день, надо было быть свежим. К тому же до тюрьмы, расположенной в верхней части штата Нью-Йорк, пилить часа два.

Американская система правосудия совершенно ужасна. В отличие от нашей, где под арестом можно находиться во время следствия не больше восемнадцати месяцев, в США тебя могут держать в этом клоповнике годами. Никто никуда не спешит. Жизнь человека вторична. Главное для прокурора и представителя ФБР – выиграть дело. Чтобы с работы не уволили. Вот почему с подследственным идет отчаянная торговля на базе вульгарного шантажа и не менее вульгарного запугивания: «Мы докажем присяжным на суде, что ты все врешь, что ты русский негодяй, и ты получишь двадцать лет. Если ты сознаешься и все подпишешь, с твоим адвокатом согласуем пятерочку. Выбирай, придурок». Приблизительно то же самое поют и защитнику. Просто профессионалы к этому привыкли и, в зависимости от порядочности и маячащего заработка, или подталкивают несчастного к сделке, хорошо понимая, что он ничего не совершил, или предлагают все-таки идти на суд. Если финансы на борьбу практически исчерпаны, то смысла для местных адвокатов бороться за благополучие клиента нет. А вот если долларовый источник бурлит и фонтанирует, тогда идем на суд – и пусть восторжествует справедливость. Американская. Но есть в Нью-Йорке и честные адвокаты. Даже много. Человек пять. Я знаю двух. С ними и работаю.

Сами тюрьмы в Америке ужасные от слова «кошмар». Озлобленный контингент афроамериканцев, которых еще лет пятьдесят назад в СССР называли «угнетенным негритянским населением», ненавидящий все вокруг и в первую очередь белых, а также отдельно держащиеся этнические группы латиноамериканцев и итальянцев создают атмосферу, далекую от фестиваля дружбы народов. Все гнобят кого угодно, презирая друг друга, и это бесконечный круговорот ада, вони и насилия, куда иногда вмешивается администрация тюрьмы, но только для того, чтобы сделать всем еще хуже.

Однако есть и один положительный момент. Это легкость свиданий с заключенными. Ты приходишь в тюрьму, заполняешь анкету, показываешь удостоверение личности, сдаешь все вещи, кроме бумаг и бумажных денег, и идешь на досмотр. Пройдя несколько тяжелых пуленепробиваемых дверей, посетитель попадает в большую комнату со множеством столов и стульев. По периметру зала стоят автоматы с напитками, булочками, бутербродами, кофе и жареными курицами. Над всем обществом возвышается на трибуне «вертухай», с неудовольствием не понимая и с удовольствием не вслушиваясь в людской гул на всех языках мира сидящих за столами. Просто ООН в миниатюре.

Павлик, несмотря на юный возраст, держался очень достойно, даже можно сказать, по-зэковски прилично. Прекрасно владея английским языком, он избрал тактику «моя твою не понимай», что имело большое количество преимуществ: он не поддавался на провокации гнуснейшего бывшего угнетенного населения, а когда его пару раз вызывали на допросы, он требовал переводчика и поэтому имел в два раза больше времени для обдумывания ответа. Мы просидели часа три, выпили ведро бурды под названием «кофе», обсудили мой поход в ФБР и к адвокатам, в результате всего распрощавшись уже почти друзьями.