«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник)

Карпаты… Век их не забуду. Идем с боями. Сколько ребят там оставили.

Находили скелеты и черепа наших солдат, погибших летом сорок первого года, когда армия отступала в начале войны. В одном месте среди деревьев наткнулись сразу на несколько скелетов. Обрывки гимнастерок, шаровары, противогазы. Оружия и обуви не было. Видно, немцы или местные жители собрали еще три года назад. Нашли пару «смертных медальонов». Из одного посыпалась труха, а во втором бумажка с фамилией и адресом склеилась. Медальон отправили в штаб. Может, там разберутся. А останки бойцов закопали. Насыпали холмик. Иван Сочка, мастер на все руки, вырезал из жести звезду, вкопал с ребятами березовый черенок, а на дощечке выжгли надпись. Что здесь похоронены безымянные герои-бойцы, павшие в бою с фашистами. Положили на холмик каску, несколько сосновых веток, дали залп и пошли дальше.

В тот период, как я узнал позже, в Словакии подняли вооруженное восстание против немцев около двадцати районов. Это были в основном партизанские отряды и части словацкой армии, перешедшие на сторону повстанцев. Партизанские отряды, порой хоть и многочисленные, были слабо вооружены и, главное, не имели опыта. Наше командование перебрасывало самолетами оружие, боеприпасы, доставлялись военные специалисты.

Глядя на карту крошечной Словакии, можно было только поражаться мужеству повстанцев. Это не наши бескрайние леса, а пятачки гор, ущелья. Там трудно создать мощные партизанские бригады, иметь место для отхода, прятать раненых после ударов по врагу. Главная надежда была на Красную Армию. Наступательные операции шли повсюду. А 8 сентября началось мощное наступление войск Первого и Четвертого Украинских фронтов, в котором участвовал и Первый Чехословацкий корпус, которым командовал генерал Людвиг Свобода. Неподалеку сражался и мой 295-й стрелковый полк, где я начал свой путь. Но никаких вестей о своих друзьях я не имел.

Наступать широким фронтом в условиях Карпат было сложно. Помню, что часто операции проводились силами одного-двух батальонов или даже отдельными ротами. Нас крепко поддерживала авиация. Однажды, когда наступление застопорилось, несколько раз подряд, группами по пятнадцать-двадцать самолетов налетали пикирующие бомбардировщики, штурмовики, в сопровождении истребителей.

Видел воздушные бои, когда горели и немецкие, и наши самолеты. Сильная зенитная артиллерия была у немцев. Особенно много двадцатимиллиметровок «эрликон». И спаренные, и счетверенные. Горько было смотреть, как сразу две спаренные установки накрыли наш бомбардировщик «Пе-2». Трассы полосовали и корпус и моторы. Летчики сбросили бомбы. Не знаю, в цель или чтобы уйти от огня, но загорелся один мотор, полетели обломки от фюзеляжа, и «Пе-2», не выходя из пике, врезался в склон горы. Взрыв, огненный шар, перерастающий в гриб. Эх, ребята!

В одном месте дорога огибала гору с утесом высотой метров сто. С него били несколько пулеметов, в том числе крупнокалиберные, сыпались мины. Дорога простреливалась насквозь, и батальон остановился. Открыли огонь наши противотанковые пушки и минометы. Комбат приказал атаковать. Хотя наверху клубились разрывы, но мы сильно сомневались, что сумели подавить огневые точки. Слишком ограниченным был запас снарядов и мин.

Двинулась вперед первая рота. Хотя ее прикрывали шесть станковых пулеметов, огонь сверху велся сильный. Рота отхлынула назад, оставив человек пять убитых. Раненых вынесли на руках. Опять атака в лоб! Может, хватит? Перекуривая, мы обсуждали положение с Луговым и Олейником. Взводные стратеги! И комбат вместе с ротными и артиллеристами что-то прикидывали. Вроде ударить по заслону с тыла.

Помню, приехала полевая кухня. Война войной, а есть надо. Солдаты загремели котелками, а тут командир полка. Мы, взводные, тоже считали, что надо идти в обход, а лучше связаться с авиацией. Штук шесть штурмовиков сверху в момент раздолбают фрицев. Не так их и много. Сами знали, что мысли наивные. Чтобы авиацию вызвать, нужно вмешательство командира дивизии. Какие уж там штурмовики! Мин бы на худой конец для нашей минометной роты подбросили. Или батарею тяжелых минометов «стодвадцаток».

Только командир полка в момент по-своему решил. Молодой майор, лет тридцати. Я его раза два издалека видел. Примчался на открытом джипе в сопровождении бронетранспортера с отделением автоматчиков.

– Какие потери? Всего пять человек! А вы хотели, как по Невскому прогуляться.

Не понял я тогда слово «Невский», что это проспект в Ленинграде. Знал знаменитого Александра Невского, только он тут при чем? Комбат угрюмо возразил, что надо высоту еще минами обработать. И, словно угадывая наши мысли, попросил:

– Мин бы, хоть с сотняжку подбросили и пару-тройку тяжелых минометов. Оглушить фрицев на пяток минут…

Смотрели друг на друга два майора. Звания одинаковые и возраст тоже. Только один – майор-комбат, вместе с бойцами наступающий, а другой, хоть и майор, но из молодых, ранних, уже командир полка, на полковничьей должности. Орденов штуки четыре, и подполковником не сегодня завтра станет. Решительный, смелый. Наплевать ему на преграды… и на солдатские жизни тоже.

– Нельзя в лоб, – угрюмо гнул свое комбат. – Я уже все рассчитал. Рота через хребет пойдет и с фланга ударит.

– Бухгалтер… рассчитал-посчитал! Их там, фрицев, и роты не наберется, а ты до ночи топтаться будешь. Обед отставить и вперед! – Смягчая голос, по-отечески добавил: – Сковырнете фашистскую сволочь – обед и по сто граммов. Мало – по двести! Представления на ордена. Сегодня же подпишу.

Со стороны посмотреть, хоть картину пиши. Молодой комполка в полевой, но первосортного сукна гимнастерке, галифе, начищенных хромачах. И мы, сбившиеся за скалой, куча обтрепанных от лазанья по горам солдат и офицеров, трясущихся за свою жизнь, не понимающих важности наступления. Только вперед, и наши жизни в этой битве ничего не значат. Товарищ Сталин лично за наступлением фронтов следит.

Высокомерно посматривали на нас сытые автоматчики, тоже в хорошей форме, на бронетранспортере с американским крупнокалиберным «браунингом» за щитком и вторым пулеметом на борту. Слышали мы, что приказ вышел, из-за бандеровцев высокому начальству с охраной ездить. Перебьют полководцев – кто командовать будет?

План командира полка был прост и понятен нам. Под прикрытием последних снарядов и мин (он даже не спросил, сколько их осталось), под треск наших «максимов», рвануть вперед, обойти эту чертову гору-скалу, а там уже можно докладывать об успешном прорыве и добивать немцев. Если будет кому!

– Свой бронетранспортер в поддержку даю, – словно молодую жену уступая, закончил речь комполка.

И тогда быстро заговорил наш комбат, что, конечно, товарищ майор прав. Начинать надо немедленно. Но целесообразно пустить через лес уже подготовленную роту, ударить во фланг – и затем сразу атака. Командир полка оглядел еще раз речку, хребет, еще одно ущелье, которое нам, второй роте, предстояло преодолеть. Вычертил в уме трех-четырехкилометровый путь, поделил, подсчитал. Если даже на мины и мелкие засады нарвемся, часа через полтора на исходные позиции выйдем.

– Все. Готовность – десять минут. Сержант, цель видишь? – подошел он к моему пулеметчику Загорулько.

– Как стрелять начнут, что-нибудь увижу, – коротко отозвался хохол. – Но минометы не разглядишь, а их там у них штук пять или шесть. Сметут они нас.

– Может, тебя заменить, сержант, если очко играет? – прищурился майор.

– Дураки только ничего не боятся. – Загорулько расправил ленту, подкрутил без нужды прицел. – А стрелять я нормально буду, за это не волнуйтесь. – И добавил: – Ребят только жалко.

Вот упрямый хохол! Командир полка секунду-другую раздумывал. Наверное, хотел убрать слишком разговорчивого пулеметчика да сунуть его в цепь атакующих, с винтовкой и штыком. Только сообразил, что опытного командира расчета перед атакой убирать нельзя. Повернулся резко на подкованных каблуках и зашагал к своему джипу, забрав с бронетранспортера трех автоматчиков..

У меня заныло разбитое еще в декабре предплечье. Рядом сопел мой верный помощник Леонтий Беда. С непривычным унынием смотрел вперед жизнерадостный «боровичок» Мухин, командир ополовиненного отделения. Наверное, и сам командир полка чувствовал безнадежность предстоящего боя.

– Раздать водку, – резко приказал он. – Молодым – по сто, старикам – по сто пятьдесят.

Начали разливать из термосов разбавленный спирт. Бойцы оживились. Не то что обрадовались, но лишние пятнадцать-двадцать минут жизни значили для каждого много. Илюшин положил мне руку на плечо.

– Коля, больше, чем по пятьдесят граммов, не наливай. Сам не пей вообще.

Мне стало легче на душе. Я вдруг понял, что окончательно стал для ротного своим.

А потом началась атака. Одна из тех диких бессмысленных атак, в которых мы за войну потеряли сотни тысяч убитых. Роты, пополненные тыловиками, хозяйственным взводом, писарями, сумели пробежать, теряя убитых, метров сто пятьдесят. Каменистая узкая дорога превратилась в кипящую полосу. Огненные вспышки и взрывы мин, клубы дыма, пулеметные трассы, гаснущие среди мутной завесы, и толпы бегущих, кричащих людей.

Немного продвинулся вперед бронетранспортер, остервенело бьющий из двух пулеметов и нескольких автоматов. Сверкающая вспышками выстрелов бронированная черепаха, открытая сверху, сразу стала хорошей мишенью. Рядом разорвались несколько мин, пулеметные очереди, высекая искры, перехлестнули бронетранспортер вдоль и поперек. Замолчал тяжелый «браунинг», задымил мотор, и водитель попятился задом в укрытие.

Наступали все три роты. Илюшин вел нас, прижимая людей к скале. Мины рвались на булыжниках дороги, почти не оставляя воронок, зато выбрасывая снопы осколков и битого камня. Мы стреляли вверх, не видя цели. Рядом со мной упал солдат из хозяйственного взвода. Закрутился, отталкиваясь руками от камня. «Западник» Грищук подобрал новенький автомат, вынул запасной диск. Солдат был ранен смертельно, не меньше чем десятком осколков. Потом упал Джабраилов, самый сильный солдат в моем взводе. Я кинулся к нему, но он уже поднимался.

– Оглушило…

Зато Мухин, исполнительный и подтянутый командир отделения, словно чувствовавший свою смерть, закричал, выронил автомат и, закрывая лицо ладонями, свалился как подкошенный. Подбежав, я увидел, что сержант убит наповал осколками в голову, рядом валялся разбитый ППШ. Лужа крови растекалась у меня на глазах.

С расширенными глазами мимо нас пробежали два солдата из первого взвода. Один в мокрой от крови, облепившей руку гимнастерке. Второй, выставив винтовку, как для штыкового боя, тянул на одной ноте непрерывное «а-а-а!». Я схватил его, но он с легкостью вырвался, и почти сразу взорвалась очередная мина. Меня отшвырнуло и, наверное, расплющило бы о скалу, если бы не кусты и трава, тянувшиеся жидкой полосой у подножия утеса. Я влетел в поросль, разрывая гимнастерку и тело кустами, срезанными осколками.

Леонтий и кто-то из бойцов помогли мне встать. Поверху часто захлопали звонкие разрывы гранат. За те четыре-пять секунд, что горит запал, «колотушки» не успевали долететь до земли и взрывались в воздухе, не причиняя особого вреда из-за небольшого радиуса разлета осколков, но прибавляя панику в цепи, жмущейся к скале, людей. На дороге лежали только убитые и тяжело раненные. Много…

Атака захлебнулась. Мы снова сидели за скалой, не веря, что живы, а на дороге продолжали рваться мины. Уже меньшего калибра, давно знакомые «пятидесятки», добивая раненых и кромсая убитых.

– Ну, чего вы смотрите? Фрицев е…х зассали! Я их один…

Никита Луговой, раненный еще в городке, с темными от копоти бинтами, сорвал с головы каску и швырнул ее далеко вперед. Она, гремя, как жестяное ведро, покатилась по булыжникам, а Луговой шел, стреляя из пистолета. Его догнали двое солдат и потащили назад. Он упирался, пока пулеметная очередь не ударила в ногу одного из бойцов. Тогда Луговой, словно очнувшись, сам подхватил раненого и зашагал назад.

– Сосчитай бойцов, – приказал я Леонтию.

Иван Сочка и Джабраилов стащили с меня изорванную гимнастерку. Я тянул голову, пытаясь разглядеть, что творится на спине. Подошла Зина Каляева, мельком глянула. Ловко выдернула что-то из-под лопатки. Показала окровавленную щепочку длиной со спичку.

– На кусты, как на ежа, свалился. А с тобой что, Тимур? – она быстро, перебирая пальцами, осмотрела голову Джабраилова. – Осколком чиркнуло. Тоже ерунда. Спирт, бинты есть? Сами перевязывайтесь. У меня два тяжело раненных.

Пришел Леонтий и, налив в кружку водки, дал выпить мне и Сочке. Джабраилов отказался. Беда хмыкнул и выпил порцию татарина. Потом доложил о потерях.

– Четверо погибло. Ситников, один «западник» и двое приданных, из тыловиков. Еще двоих осколками посекло. Не смертельно. Ну и легких трое, считая вас с Тимуром.

– Меня не ранило. Кустами ободрало. Гимнастерку бы другую надо.

– Поищу.

На этом проклятом повороте под утесом батальон оставил человек сорок убитых. Погиб командир шестой роты. Командир полка, наблюдавший за происходящим, приказал повторить атаку через час. Комбат, раненный осколками в руку, выторговал еще полчаса. Патронов почти нет, и боеприпасы к пушкам и минометам кончились.

– Подвезут!

Водитель бронетранспортера ковырялся в двигателе. Старший из автоматчиков подошел к командиру полка и стал что-то объяснять. Наверное, жаловался. Экипаж бронетранспортера тоже понес потери: один человек был убит, трое ранены. Майор, наверное, и сам жалел, что так опрометчиво послал под огонь свою прикормленную охрану и дефицитный бронетранспортер, которых в полку были считаные единицы. Командир полка подозвал комбата и дал команду выделить один «студебеккер», отбуксировать «черепаху» в тыл вместе с ранеными.

– Охрану мою угробил, – упрекнул он комбата, даже не спросив о наших потерях. А что спрашивать? Сам видел. – В общем, готовься к новой атаке.

И укатил. Следом наш «студебеккер» потащил подбитый бронетранспортер, из которого бойцы все же умыкнули ящик автоматных патронов.

– У вас в тылу этого добра полно, а нам стрелять нечем.

Автоматчики, довольные, что вырвались из пекла, смолчали. Илюшин вместе с нами троими, хоть и побитыми, но уцелевшими в этой каше, взводными сортировал роту. Зло, не церемонясь, выгнал из строя обозников, пухлого писарька, еще кого-то. Адъютант старший командира батальона суетливо помогал ему. Нам подносили патроны, гранаты, кому-то сменили обувь. Я поставил командовать отделением на место убитого Мухина долговязого силача Джабраилова. Загорулько со вторым номером получили временно вместо «максима» ручной пулемет. Оставлять опытного пулеметчика Илюшин не захотел.

Роте выделили в помощь несколько разведчиков и саперов, почти всем заменили винтовки на автоматы. И все равно до полной роты мы недотягивали и наполовину. Полста человек, считая разведчиков и саперов.

– Лучше так, – махнул рукой Илюшин, когда комбат предложил в помощь еще десяток бойцов. – Своих я знаю. Не подведут.

Но комбат приказал командиру хозвзвода Холодову, лейтенанту лет сорока, собрать десяток тыловиков, обозников и следовать за нами. Вступить в бой «вторым эшелоном». Вообще-то у Холодова была какая-то другая должность, но в батальоне он возглавлял обоз и все тыловое хозяйство.

– Попробуйте струсьте! – погрозил он кулаком крепкому, но уже основательно разъевшемуся Афанасию Кузьмичу Холодову.

– Все будет в порядке, – козырнул лейтенант.

Хотя ремень под тяжестью кирзовой кобуры с наганом и двух гранат сползал с объемистого живота, и вид у Холодова был не слишком боевой, комбат знал, кого посылать нам в поддержку. «Кузьмич», как называли его в батальоне, служил в армии лет пятнадцать сверхсрочником. Прошел Финскую, начал Отечественную еще со Смоленска, заработал две медали и две звездочки.

– Под ногами у Илюшина, Кузьмич, не путайся. Но в бой вступай, не мешкая.

– Автоматов маловато…

– Возьми пару трофейных, какие я в запасе приказал держать. Ясно?

– Так точно, – снова козырнул исполнительный Кузьмич, которому ой как не хотелось лезть с нами в пасть к немцу. Но куда денешься. Приказ.

Когда выходили, кто-то напомнил Илюшину, что мы так и не пообедали. Ротный на секунду задумался:

– Потерпим, ребята. Может, брешут, а может, нет, но пуля в полное брюхо – паршивое дело.

– С богом! – напутствовал комбат.

– К черту!

Илюшин торопливо уводил роту в обход этой чертовой скалы. За нами двинулся боевой резерв во главе с ветераном Кузьмичом.