«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

За Тобольском климат города теплее и начинало порядочно таять; дни были прекрасные; поселения встречались на одних только станциях. Беспрестанно попадались горы, а на одной из них мои лошади остановились. Тут же подымались на клячёнке старик со старухой, и я, шутя, предложил им впрячь ко мне свою лошаденку, а они с почтением отвечали, что лошадь их и так едва тащится. Я стал спрашивать старика, которому было лет под 70-т уже, куда и зачем едет?

– Молиться, батюшка, – отвечал он, – чудотворцу Иннокентию98, в Иркутске.

Я удивился такому дальнему пути и спросил: а откуда?

– Из России, – отвечал он.

– Да, что понудило?

– А вот, батюшка, – сказал старик, – я был очень болен, в страшном расслаблении и почти что при смерти, я и обещал, что, когда будет легче, сходить туда, в Иркутск, к чудотворцу Иннокентию. Мне стало легче, а потому как же не выполнить обещания? Вот я собрался, а как еще слаб, то вот и лошаденку взял с собой и кормлюсь подаянием.

– Да, спасет тебя вера твоя, – сказал я ему и дал несколько денег, за что они оба, упав на колена, со слезами благодарили меня, как будто бы я и ни весть какое благодеяние для них сделал. А между прочим внутри себя я почувствовал [л. 6] какую-то благодатную тишину, спокойствие, какое-то внутреннее довольство собою и тихую радость, какового чувства я давно уже не имел и в тоже время подумал: а вот же богачи проматывающие капиталы, имения и т.д., всюду скучающие и рыскающие за какими-то призрачными удовольствиями, никак же не могут доставить себе, вследствие своей неги и пресыщенности, даже чего-нибудь похожего на удовольствие. А проехали бы по этой стране несчастных, может быть удовлетворили бы одного, оказав помощь другому. Наверное, обрели бы при виде радости их душевный покой на некоторое время! Взобравшись на гору и расставаясь со стариками, я просил их, чтобы они зашли ко мне в Иркутске; монастырь от города в 7 верстах99.

Продолжая путь мой далее, стали попадаться кресты. На спрос мой у ямщика, для чего поставлены эти знаки, узнал, что тут похоронены убитые на дороге. Это меня обеспокоило, но, впрочем, думаю, чего же бояться? Ведь разбойникам нужны только деньги да вещи. Я пожертвую всем, все им отдам, так за что же тогда им убивать меня? Такое рассуждение меня ободрило.

В один день, идя садиться в повозку, вижу молодого человека, подающего мне бумагу, прося прочесть ее. Это оказался несчастный, бывший поручик по фамилии Князев, разжалованный в солдаты и следовавший в дальние гарнизоны за Иркутск. Он просил милостыни. Ужасно было положение его; он был без рубашки, в одном кафтане и уверял, что был болен в дороге и все, что у него было, украли. Поистине, жалко было смотреть на него, когда он, задыхаясь от слез, едва мог рассказать свое печальное положение и даже не мог поблагодарить за данные ему мною 5 рублей, а еще более растрогался и только поклонился.

Проезжая Томск и его губернию, я не нашел ничего заслуживающего внимания, кроме разве убийственно скверной дороги, от которой меня всего страшно растрясло. Наконец вижу два каменных столба – это граница Иркутской губернии. Тут встретил я партию несчастных, которых [л. 6 об.] гнали на поселение; в ней были женщины с малолетними детьми. Бог, видимо, хранил их.

Приехав на первую станцию, вижу дом для приезжающих, очень хороший; в сенях – очаг, две чистых комнаты с голландскою печью, и тотчас явилась прислуга – при каждом доме назначается каморник или сторож – какая ж это прислуга? Боже сохрани всякого отдавать таким прислугам приказания! Старик лет 60-ти, убеленный сединою, величественного вида, требовал приказаний. Нельзя было не спросить его, кто он такой. Это бывший штаб-офицер и городничий Бедряга; дети его в военной службе100. Не допуская его до услуги, я велел своему человеку приготовить чай и насилу упросил старца напиться всласть. Я боялся расспрашивать его о причине ссылки, чтобы не оскорбить, но разговор сам довел до того, что он рассказал мне как, имея судебное дело и, быв недоволен решением судей, сделал в присутствии грубость, и за это наказан.

Прощаясь с ним, я приглашал его, если будет в городе, приходить ко мне.

Дорога в этой губернии особенно хороша и сравнительно с пройденными мною местами содержится в отличном порядке. На всех станциях я находил подобные прислуги, и всегда беседовал с огорченными, не имея возможности ничего более для них сделать.

До Нижне-Удинска дорога, вследствие оттепели, становилась дурна, и я едва дотащился до города. Там встретил любезного экспедитора, который уверил меня, что оставшиеся 500 верст затруднят меня по тяжести моей повозки, и по совету его я велел переложить в две почтовые; между тем написал в Россию письма.

Иркутск 1811 года