«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

С 26-го на 27-е мая в Иркутске в 4 часа утра было землетрясение. По сделавшемуся удару и колебанию почвы я в ту же секунду проснулся и не очень испугался, благодаря предупреждениями тамошних жителей; сел к окну и ждал, не повторится ли еще, но повторения не было108. Долго я не ложился, мечтая о различных изменениях природы. Так, думал я, проходит и вся жизнь человеческая, как сей мгновенный удар! Что может представить себе человек к утешению в последние минуты жизни? Она протекает чаще всего в трудах к приобретению имущественного блага и нередко с потерею здоровья, а иногда и со вредом ближнему, и что же бывает наградою за великие труды? Слезы, а иногда и проклятия обиженного! Таково-то сердце человеческое; оно всегда слабо к повиновению рассудка, хотя и знает, что для счастия нужно весьма немного. Сколько мудрецов-математиков употребляли времени на исчисление пространства земного и небесного, и едва-едва упоминали о пользе лучшей, размерять жизнь по состоянию. Много нужно положить труда, к несчастию нам незнакомого, чтобы глядеть всякому за самим собою, запустить же, [л. 8 об.] так сказать сердце свое, все равно что потерять благо навеки. Как от одного семечка вырастает множество других, так и один порок порождает другие, и наконец так зарастает ими, что уже совершенно потеряешь способность к их исправлению. Как одну вредную былинку легко было нам снять с поля, чтобы в будущее время не вырывать их тысячи, так равно, истребя один дурной помысел, не трудно было бы избавлять себя от горестных последствий многих. Вот отчего мы часто жалуемся на судьбу и ей приписываем, что она угнетает нас сверх силы; разобрав же хорошенько, найдешь, что орудием добра и зла есть сам человек, почему он и называется властелином, обладателем. Виноваты ли предметы или вещи, которыми не так действуешь? Виноват ли тот нож, которым убивают? Такие мысли поневоле теснятся в голову, видя постоянно пред глазами несчастных.

9-го июля по званию члена строительной комиссии был при закладке триумфальных ворот, сооружаемых на пожертвования купечества109. Поутру, когда к губернатору собрались все присутствующие, мимо его дома прошло войско и расположилось по берегу Ангары; потом все чиновники поехали в собор к обедне, после которой с крестным ходом пошли на место строения мимо войск. Там отслужили молебен и, когда пели многолетие Государю Императору, стреляли из пушек и ружей. Под фундамент были положены две свинцовые доски с надписями: 1-я на какой случай и при каких начальниках заложены, 2-я кто пожертвовал сумму, имя архитектора и мое со всеми членами строительной комиссии110. В этот день членами магистрата дан был бал в доме генерал-губернатора, а вечером сожжен был фейерверк. При рытье земли под фундамент я заметил, что земля растаяла только на полтора аршина. Это мне показалось странным, так как [л. 9] климат в Иркутске также тепел, как и в России. Между тем, по берегам оставшийся лед не пропадает ближе Петровок111.

Иркутск сам по себе многолюден, но довольно бывает так называемых братских из рода Мунгал112. Платьем у них служит овчинная парка, похожая на тулуп, но без разреза; у иных – оленья. Когда им жарко, они спускают ее с плеч и, так как белья у них никакого не имеется, то тело их от того очень твердеет и черно113. Иркутские дамы не жалуются на такой костюм их. Жизнь братских не опрятна, смерти боятся чрезвычайно; кто из семейства их сделается очень болен, того почти совсем оставляют одного. Один мальчик, быв оставлен для ухода за его двумя больными братьями, соскучился ходить за ними и убил их, о чем и производилось следствие. Правительство сколько ни старалось прекращать подобные явления, но нередко случалось, что больные умирали с голоду. Забавою ребятам служит стреляние из лука, зимою – катание на собаках и перевозка на них из леса дров.